Весна
Шрифт:
Ночной лес был для Ани сказкой, феерией. Она порой не могла поверить, что видит всё это своими глазами. Что прожила свою жизнь рядом с этим лесом, не подозревая о его ночной красоте. Но она побоялась бы прежде оказаться здесь в такое время. Как мог ночной лес внушать людям страх?
Но Аня напрасно считала себя отныне свободной от подобного страха.
Однажды они уже возвращались, уже прошли границу снега и Аня спотыкалась и скользила по мерзлой земле. К вечеру нападала какая-то – не в каплях, не в снежинках – густая влага, но ударивший следом морозец сковал всё. Причудливые буруны
Мороз всё креп. Ветер делал его тем более несносным, чем ближе Аня и Спирит придвигались к границе парка. Джек со сдавленным возмущением шествовал позади, он не любил уходить отсюда. Холод был нипочём его шкуре.
Аня же здорово замерзла. На сегодня всё было кончено, за стволами синел проспект. Если бы скорей очутиться в тепле дома. Ветер и тот гнал их прочь! С каждым новым порывом, плотно охватывая Аню, прижимал к спине тонюсенькие зябкие иголочки. И он обратился вихрем, едва Аня оказалась без защиты деревьев.
Холодным был мрак шоссе, за ним вздымались холодные махины небоскрёбов. Кое-где светились окна, но трудно было поверить, что там кто-то мог жить.
Каждый новый порыв был мощней, нужно было иметь силы, чтобы удержаться на ногах, а силы покидали Аню, отшагавшую много часов в ночи. Волны ветра шли ритмично, Аня заранее ёжилась, предугадывая появление следующей.
Вот новый порыв неясным шелестом зарождался где-то позади, среди голых ветвей. Коченели уже и стопы, зябь пробрала спину, Аня боязливо пыталась укутаться в пальтишко. Если б хоть идти, двигаться, но они застыли на краю дороги, пропуская машины, неведомо откуда возникшие. В звуке ветра, перекрывавшем жужжание моторов, было что-то не то, чем ближе, тем чётче Аня ощущала в нем неприятную странность, к ней подбирался трепет. Вдруг Джек залаял и погнался за ветром, вернее за тем, что было на его вершине. За тем, что плотное, как туча, перемещалось в высоте, перебивая ветер. Вот порыв догнал и толкнул Аню, а туча отозвалась нестройным хлопаньем крыльев. Прямо над головой вороны разразились громким карканьем. Отвратительным. Отвратительным и страшным. Сковавшим Аню льдом. Едва устояв, чуть ветер ослаб, Аня с тревогой взглянула наверх. Они летели, грязными пятнами усугубляя мрак тёмно-фиолетового беззвёздного неба. Джек за спиной проводил ворон рычанием. Грозным и мрачным.
Гладь проспекта была чиста, пёс первым тронулся в путь. Аня хотела посмотреть на Спирита и не смогла понять, что шевельнулось в ней и запретило сделать это. Они пошли вместе, не обменявшись ни жестом, ни взглядом, но не расходясь ни в шаг, ни в пол-шага, хотя руки их не были соединены, как всегда.
Под ногами был скользкий асфальт, над ними холодное небо. Вдали ждал мрак многоэтажек, в которых никто не жил. Джек был на той стороне. Взобрался на холм. Подставил мохнатую грудь ветру. Застыл, будто не ожидая Аню и Спирита, не глядя на них, душой устремясь назад, в черноту оголённых стволов. Волк! Изваяние волка! И с Аней не было его тепла. С ней был холод! С ней был страх! Страх, что уже не раз приходил к ней, с тех пор, как Спирит рассказал о врачах и диагнозах.
Не проводит ли она время с сумасшедшим?
Зачем она уходит в холодные ночи вместе с ним?
Безлюдные небоскрёбы осуждающе качали головами. И гасили свои последние окна, без того горящие не взаправду. Гасили, одно за одним. Ане было бы легче, если б смогла заплакать. Она пересекла шоссе и дальше не могла ступить.
Спирит взял её за руку.
В груди стало горячо, это забилось сердце. Она ещё не могла повернуться к нему, ужасно было найти его лицо безжизненно-восковым, сросшимся с морозом и синим промозглым мраком. Он угадал, как всегда, угадал, о чём она думала.
Вороны давно обогнали их. Гомон был далеко, они уцепились за тот могучий порыв и стремились не отстать. Джек ждал Аню, спускался с бугра и – вилял хвостом. Ткнулся мордой к ней в ноги.
“Не бойся” – повторял ей Спирит так часто. В нём не было вражды, не было презрения, не было, похоже, даже обиды, и кровь, что лилась от сердца делалась горячей.
Он не безумен. С ним не холод и мрак.
Но Спирит молчал. Ане пришлось ждать не одну ночь, чтобы он заговорил.
**************
Таило ли его молчание обиду? Нет. Аня испугалась лишь того, что самого преследовало и страшило многие годы, даже когда осознанно и навсегда выбрал сны как единственную цель.
Был ли Спирит сумасшедшим? Скорей всего, нет. Но он не мог объяснить себе, что такое сны, не мог доказать себе, что они явления совсем другого рода, чем галлюцинации безумных.
Ему суждено было немало времени провести среди душевнобольных. Довелось столкнуться – к вящему ужасу – с некоторыми, ему почти что ровесниками, которых безумие погубило за год, за два. Превратив в трафареты людей, в обрубки. ”Я не такой, как они?”, — с тревогой продолжал спрашивать себя Спирит, уже решивший отдать жизнь снам.
Снова погружался в психиатрическую науку. Объезжал “Медкниги”, ”Букинисты”, звонил недоверчивым знакомым дяди. Проводил с выисканными книгами вечера. Читал, перечитывал. Торопливые сомнения метались от ужаса к надежде, застилали глаза, и строчки перемешивались в его голове, слова теряли значенье, смысл, заключенный в бесконечных колонках букв, ускользал от Спирита. Надо было оставаться спокойным. Отрешиться от ежеминутного пугливого самоизучения, читать, словно про жизнь далёких планет. Сравнивать, запоминать. Сопоставлять с виденным вокруг.
Пребывания в больнице всегда были омерзительны. Насколько возможно, он избегал приема лекарств, но неизбежны были заточенье, убийство по каплям минут, подчиненных ему не подвластному распорядку. Даже приход снов, часто бывал не в радость, если Спирита замечали в трансе, переводили на инъекции, от них нельзя было избавиться, как от таблеток, которые Спирит прятал, выбрасывал или раздавал, в самых неприятных случаях глотал и отрыгивал. От инъекций он становился тупым и сонным, как правило, они только затягивали время, проводимое в лечебницах.