Весна
Шрифт:
Когда проснулся, было душно и тяжело. Голова трещала. Он хотел подняться. Скрутили тяжесть и боль. Он валялся. Что с ним было? Сколько времени прошло? Ах, эти тяжкие сны. Аня?! Да, что всё о ней, чёрт с ней. Родители? Не хватало их беспокойства. Впрочем, думать о чём-либо так неприятно.
Он дремал. Вот он – маленький мальчик. Качели. На качелях с косичками девочка. Что-то важно и гордо он говорит ей. То, что придумал. Врёт всё и врёт. От того, что она, качаясь и делая, как взрослая, строгим лицо, всё же внимательно слушает. Передними лапами на кровать, так тяжёл и вонюч, скулит и лижет щеки. Ну не бойся, это не сны. Это было. Только очень, слишком давно. Много раньше, чем сны. Это крохотный призрак из времени,
Когда проснулся, свет рвался сквозь завесь, а теперь уже медленно гас. И стемнело, когда Спирит, гонимый нуждой, наконец поднялся. В зеркале – измождённая, грязная, бородатая мумия. Радио не работало, в доме не было календарей и часов, нельзя было понять, сколько кануло дней, а может недель. Как он грязен. Спирит бросил на пол одежду, бельё. Смрад. Выкинуть, не стирать. На теле ссадины, расчёсы, шерсть Джека, какие-то синяки. Волосы свалялись, слиплись. Это, наверное, и есть колтун.
Вода принесла облегчение. Шампунь освежил. Заскрипела по свежему кожа, но ранки саднили. Бриться не мог – дрожала рука. На полотенце кровь, грязь, клочки шерсти.
Свинство на кухне. Никогда у Спирита не было так. В эти дни он вставал, испражнялся, тёрся полотенцем и ел. Он сомнабулла, эпилептик. Хорошо, что Аня не видела его. Не видела этот страшный срач. К тому же здесь хозяйничал Джек. Собачий запах, запах фарша и рыбы. На полу объедки. В холодильнике обглоданный хлеб. Морозилка пуста. Несчастный лунатик, он всё выбросил псу. Хорошо, хоть не уморил.
Этот хлеб. Он засох. Слабый запах. Запах еды. Он случайно наклонился и попробовал его. Блаженный запах, обожаемый ржаной вкус. Откусил ещё, жадно, всем ртом. Слёзы потекли из глаз Спирита. Он еле сдерживал себя, нельзя было есть быстро. Он тщательно разгрызал хлеб, сухой хлеб хрустел на губах, ранил десны. То, что разгрыз, Спирит собирал вместе, не оставляя на деснах даже крошки и судорожно, с наслаждением глотал. Тяни, тяни, медленней, говорил себе Спирит, но хлеб иссякал на глазах. Последние крошки из ладоней просто растворились на зубах, вместо них по горлу пошёл пустой ком слюны. Ярость! Судорога свела его. Чуть не заплакал. Только что запах рыбы был омерзительным, теперь манил – это была пища. Объедки рыбы, обрывки упаковки, вымазанные фаршем от мяса, уже изглоданные Джеком, были на полу. Грязь, тухлятина? Опуститься на четвереньки и собирать, грызть, жрать.
Нет, Спирит вытянулся. Джек залаял, стоя в дверях. Взгляд вполоборота. Такого бывало достаточно. Теперь – не произвело никакого действия, лаял заливисто, словно рассказывая обо всех бедах, что пережил за эти дни. Но было не до него. Голову сжимала тяжесть. Хотелось есть. Бодрил лишь ветер из окна. Загорались звёзды. Поздно, можно было не надеяться добыть еду. Внизу шелестело. Или искусственный свет и множество этажей обманули Спирита, или это была пышная зелёная листва. Пёс заголосил сильнее. Что ты, дурень, я не собираюсь бросаться вниз.
Но бедняга не мог успокоиться. Ни мысленный приказ, ни голос, ни властные движенья рук не трогали его. Спирит оставил его в покое, хотя гавканье и вой разбивали череп. Он принялся убирать, тело не слушалось, его мутило.
Сор был бесконечен. Пёс уже ненавистен. Потом и он угомонился, грязь не кончалась. Было дурно, болел живот. Спирит выдраил всё, постелил новую постель, выпустил Джека и, наконец, повалился. Уснул с мыслями об Ане и еде.
Он пропустил рассвет. Чувствовал себя лучше. Кинулся в магазины. Достаточно рано, но люди на каждом шагу. Топали, шаркали каблуками, говорили, кричали друг другу вдогон, хлопали форточками. Натыкались прямо на Спирита, он и так шатался и дрожал. От него шарахались, вслед ему полетела пара ругательств.
Очереди.
Побежал звонить родителям. Терпел с утра, боялся их внезапного появленья. Интуиция не работала, всё было окружено как бы плотной завесой. Нельзя было допустить беспокойства мамы, даже звонить в необычный час, нельзя было допустить их вмешательства, особенно пока он болен и слаб. Беспокоилась, что-то поняла. Роль удавалась плохо. Мама отчитывала, что он не появлялся на праздники, не звонил. Значит, было начало мая. Всё же пару дней отстоял. Хотя бы прийти в форму и немного потолстеть.
Задержался у автомата. Аня? Не знал номера. Не надеялся набрать наугад. Не чувствовал её. Не мог позвать. А так хотелось её ласки. Идти на место встреч? Искать? Зачем? Так устал, так слаб. Она могла бы помочь ему? Но она не приходила к нему в эти дни, хотя могла. Может, приходила и увидела его в беспамятстве? Только не это! Нет, так быть не могло. В любом случае, он не сумел бы говорить с ней сейчас. Он в полной прострации. По дороге назад упал. Перепачкался. Эта пара брюк была последней.
У дверей был Кирилл. Первая удача, это деньги за прошлое. Ничего из нового вязанья не готово. Никак не мог его выставить. Любопытный, сдирающий кожу взгляд. Джек требовал прогулки. Он не пошёл.
Когда Кирилл убрался, а вслед за ним ускользнул пёс, Спирит вдруг посмотрел на цветы. Он не заметил этого раньше. Они склонились, лепестки упали и дотлевали в земле горшков. Листья осунулись. Съёжились. Поблекли. Стебли стали сухими и тонкими. Они гибли. А он не замечал этого. Они гибли. Им не хватало влаги, которую они так любили? Но земля кое-где до сих пор оставалась сырой, возможно, он даже лил на них воду, себя не помня. Нет, пожалуй, они умирали давно, с тех пор, как он, потеряв прежний порядок, перестал тщательно закрывать шторы днём. Слишком сильное солнце. Оно убивало их.
Спирит стал плотнее запахивать шторы. Всё чаще. Надо постараться спасти их, говорил он себе.
Ловил окончанье восхода. Начинал с гимнастики. Деревянен, тяжёл, лишь благодаря голоду до конца не утратил гибкость. Главное – вернуть себе форму. Он оставил резко режим, к которому шёл много лет и которого придерживался последние годы. Это ошибка. Он может исправить её. Она не помешает его новой жизни.
Спал. Вязал. За вязаньем непривычно нервничал. Но туго и по-черепашьи дело шло.
Джек был счастлив на первой прогулке. Чтобы порадовать его, поплёлся в лес. Устал. Грустил и мечтал об Ане. Но сначала окрепнуть. Возвратить свой ритм. Как она, что с ней? Почему не пыталась увидеть его, неужели из-за капризной обиды? Он сам внутренне запрещал ей это. Как она отнесётся к этой долгой разлуке? Ничего не мог понять, вокруг была пелена. Пёс не хотел уходить. Спирит с трудом дотащился до порога.
Спал уже немного, проснулся перед рассветом. Кресло тянуло. Было страшновато, разъярённые видения чуть не убили его. Но – сел. Это часть прежней жизни, стержень её порядка. Ничего не вышло. Тупо ждал, потом погрузился в дрёму. Пусть, всё наладится. На восходе тело двигалось уже лучше.
Он много думал об Ане, но она была где-то вдалеке, за дымкой. К тому же всё так внезапно рухнуло, он представить себе не мог, что за короткое время превратится в развалину. Порой его охватывала злость на неё. Ведь она была причиной. Прогулки, солнце в лесу, пьянящие ночи? Да, ночи, те ночи, когда он забывал о сеансах, к которым так привык.