Ветер полыни
Шрифт:
Ублюдочный некромант! Пожалуй, впервые в жизни меня столь мастерски отделали.
— Лаэн, — просипел я. — Лаэн!
Нет ответа.
Я сцепил зубы, попытался сесть и потерял сознание.
Мне снился тот же самый кошмар, что и в прошлый раз. Раз за разом он заканчивался огнем, и раз за разом им же и начинался. Плавая в этом сгустке хаоса, я не находил выхода. Помню, что несколько раз просыпался и вновь проваливался в забытье.
Кто-то приходил ко мне. Посмотрев на меня, наклонился и положил руку на лоб. Сухая горячая ладонь обожгла кожу пламенем,
На этот раз пробуждение оказалось не столь ужасным. Я осторожно сел и ощупал голову. Никаких шишек и ссадин. Бок тоже молчал. Кончиками пальцев я дотронулся до ребер, но и они не дали о себе знать — дышалось легко. Ожогов на ладонях не было.
Странно.
Исцеление не приснилось? Тогда кто это сделал? Шен?
— Шен… — позвал я.
Нет ответа.
Вокруг — непроглядная темнота. Глаза привыкали к ней безумно долго, но наконец-то я смог различить место, где оказался. Это была узкая камера, которую можно пройти из конца в конец шестью шагами, а потолок, при желании, — достать рукой. В дальнем углу узилища — мерзко пахнущая дыра, в шаге от меня — толстые прутья решетки. На полу — вонючая солома. И, кажется, блохи или еще какие твари — я весь чесался.
На всякий случай, я проверил решетку на прочность.
— Проклятье! Чтобы ее выломать, нужна сила блазга.
И тут же из темноты раздался ответ:
— Это твой таква думать. Она кварепче, чем квазаться, человече.
Я не вздрогнул, хотя надо было. Этот умник смог меня напугать. Напротив моей камеры располагалась другая, но кто бы мог подумать, что в ней кто-то есть?
— Забери меня Бездна! Не верю.
— Квагун не любить тех, квато не верить, — осуждающе донеслось из мрака. — Но это не менять дел. Решетка прочна. Мы уже пробовать. И не раз.
— Печально, — сказал я первое, что пришло в голову. Того, кто со мной разговаривает, видно не было. Лишь в одном месте камеры мрак казался гуще, чем в других. Судя по очертаниям — действительно, блазг. Здоровый. Не какой-нибудь мелкий лягушонок из болота, а вполне себе настоящий квагер. [30]
Последние слова я произнес вслух, и мой собеседник довольно рассмеялся кваканьем раздувшейся от радости жабы.
— А твой червяква в рот лучше не кваласть. Ловква подметить. Да.
30
Блазги проходят несколько степеней развития. Период младенчества — неразумные лигины, похожие на огромных плотоядных головастиков. Лягушата — период детства. Сийри — период юношества, когда все особи имеют одинаковый (женский) пол. В конце этого жизненного отрезка у половины сийрий происходит трансформация в мужские особи. Далее следует период весали — распределение мужских молодых половозрелых особей по кастам: рабочие, строители, охотники, воины, жрецы, руководители, воспитатели, торговцы, вершители и говорящие с Квагуном. Каста воинов носит название Кваг. Соответственно, все воины — квагеры.
— Что квагер делает так далеко от родных
— Путешествовать. Путешествовать, да. По воле Квагуна.
Говорил он гораздо хуже, чем старина Ктатак, но вполне сносно. Многие из его племени и десяти человеческих слов не могут произнести, чего уж говорить о связной речи? Человеческий язык для гортани болотных жителей непрост. Общаясь между собой, ребята предпочитают квакать.
— Мы радоваться, что твой здоров. Даже думать, что уже уходить к Квагуну. В мир прогреть солнцем воды, теплого торфа и жирных червяквакваков.
— Рано мне к червяквакам.
— Таква и она таква думать. Потому и лечить твой. Мы так считать.
— Она? — тут же насторожился я.
Он заворчал, квакнул на низкой ноте и вздохнул:
— Кванечно. Она. Или твой бы не быть так бодр.
— Кто она?
— Ведьма. Отравляющая болото.
Мне потребовалось несколько ун, чтобы вспомнить, что Отравляющая болото — прозвище Проказы у народа блазгов. Подтвердились мои худшие опасения — мы попали в цепкие лапы одной из Шести.
Дурак! Самоуверенный дурак! Почему я не пошел вдоль берега?! Лучше бы потерял лишние недели, чем так бездарно попался! Мое решение двигаться через степь оказалось страшной ошибкой. И теперь за нее придется расплачиваться не только мне, но и Лаэн.
— Давно я здесь?
— Четыре раза солнце вставать.
Четыре дня!
— Меня привели одного?
— Твой совсем ничего не помнить, человече? Да. Твой был один.
— А женщина? Ты что-нибудь слышал о женщине?!
— Нет. Никваго, квароме тебя. Твой самка? — заинтересовался он.
— Да.
— Если ее и держать, то не здесь.
— А где? — встрепенулся я. Мысли о том, что могло случиться с Лаэн, не оставляли меня.
— Квагун знать. Мы не знать. Сейчас ночь. Пора пузатой ласковой луны и сладких звенящих песен. Но я давно не петь, а луна перестать быть ласковой к моя. Я жить, когда светло, а не когда ночь. Спи и твой, человече. Спи. Утро вечера светлее. Если твой лечить, значит, твой нужен Квагуну. И Отравляющей болото. Значит, будешь жить. И с твой самкой все будет хорошо. Мы верить в это.
Он затих, и я не стал приставать к нему с расспросами. Вряд ли блазг знает больше, чем рассказал. До самого утра я так и не сомкнул глаз, беспокоясь о судьбе Лаэн.
С учетом того, что здесь не было даже маленьких окошек, утро ничем не отличалось от ночи. Такая же темень. Никто из тюремщиков не озаботился принести факел. Впрочем, как и еду с водой. Только сейчас я почувствовал насколько голоден.
— Эй, блазг!
Зашуршала солома.
— Что твой, человече?
— Здесь кормят?
— Иногда, — рассмеялся он. — Ты вовремя спросить. Юми уже слышать шаги. Ква нам идти.
Я не успел спросить, кто такой Юми. В отдалении лязгнул засов, противно скрипнули давно не смазываемые петли, затем раздались шаги. С каждой уной становилось все светлее и светлее.
Двое. Набаторцы. Солдаты. У одного за спиной висел арбалет. Он же нес фонарь, а его товарищ, пыхтя, — поднос с едой.
Арбалетчик повесил фонарь на скобу, подошел к моей камере.
— А. Пришел в себя. С возвращеньицем.