Ветер с Итиля

Калганов Андрей

Засадные вои откровенно роптали, желая поскорее окунуться в кровавую сечу, но Аппах знал, что еще не время. Сперва надо дождаться, чтобы божок указал на жертву.

– Чего медлишь? – бросил Аппах. – Слышишь, вои волнуются. Или забыл, кому служишь?!

Видимо, божок испугался, потому что из-за песчаного откоса, который находился всего в половине стрелища от отряда, появились два отрока. Аппах поднял правую руку, и ропот мгновенно смолк.

– Тот, чье имя нельзя произносить вслух, хочет их крови, – указал он на отроков.

Рядом с Аппахом стоял старый воин

по имени Гендыр, лицо его было иссечено шрамами, переносица провалилась, вместо губ – бледные куски изодранной плоти. Аппах ценил Гендыра за особую удачу – несколько весен назад аланский вой вышиб его из седла, конь понес, и Гендыра протащило по камням чуть не с пять стрелищ… Другой бы на его месте уже давно беседовал с предками, этот же отделался лишь отметинами. Кто, как не он, может вернуть удачу Аппаху?

– Добудь мне одного щусенка, – коротко приказал Аппах, – и мы разметаем этих нелюдей.

Воин сразу смекнул, что задумал сотник, криво усмехнулся:

– Через сто ударов сердца он будет лежать у твоих ног, господин. А со вторым что?

– Тот, чье имя нельзя произносить вслух, не голоден, – поморщился Аппах. – Перед тем как мы ушли из Куяба, он отведал крови стражника. Добудь одного, а со вторым поступай как знаешь.

Гендыр вскочил в седло и, хлестнув коня плетью, с визгом помчался к откосу. Отроки было изготовились к схватке, выставив перед собой то ли копья, то ли колья, издалека не разобрать, но струхнули и бросились наутек.

– Ты должен быть доволен, – сказал Аппах, – скоро искупаешься в молодой крови. – Он брезгливо скривился и отвернулся от сумы. Не любил сотник исполнять роль жреца – вой должен убивать врагов в сече, а не вспарывать животы беззащитным пленникам и не сажать туда деревянных уродцев вроде этого.

Судьба отроков была решена, они больше не интересовали сотника. Гендыр искалечит одного конем или саблей, перекинет через седло и едва живого привезет к Аппаху, второго же изрубит в куски. Он отвернулся от удаляющегося всадника и устремил взгляд туда, где, словно саранча на молодые побеги, на детей тархана накатывала волна полуголых дикарей.

– Если мы не ударим сейчас, их сомнут, – сказал Хаан – десятник второго десятка, озвучивая мысли Аппаха, – медлить нельзя.

– Ты указываешь, что мне делать, Хаан?! – искривил тонкие губы Аппах.

Вой отступил на шаг и потупил взор:

– Прости, господин.

– Если дети тархана не могут совладать с дикими псами, значит, боги на стороне псов, – сказал сотник. – Двадцать сабель не многое изменят. Мы будем ждать.

– Ты мудр, – поклонился десятник и не разгибаясь отошел к остальным воям. Над засадным отрядом вновь пробежал неодобрительный гул.

Десятник несколько сгущал краски. Конечно, несколько коней метались по полю без седоков, но остальные вои по-прежнему были заняты привычной кровавой работой. Да и павшие отдали свои жизни не напрасно – поле было завалено полуголыми окровавленными трупами.

Всадников окружала ощетинившаяся рогатинами толпа. Но рогатины не могли пробить обтянутые кожей щиты с железными умбонами; комбинированные доспехи плотного кольчужного

плетения с дощатыми бронями также являлись отличной защитой против широкого и тонкого лезвия, рассчитанного на беззащитного медведя, а не на латного воя. Для того чтобы сразить хазарина, дикарям приходилось добираться до него тяжелым топором или выпихивать из седла, поддев сразу на несколько рогатин, а это было непросто… Степняки сбивали рогатины ободами щитов, а что касается тяжелых топоров, то пока людин размахивался – легкий хазарский клинок разваливал его голову, как арбуз…

«Только бы эти звери не сообразили, что коней тоже можно убивать», – подумал Аппах. Напрасно подумал…

Один из всадников вздыбил скакуна, чтобы ударить людина копытами. Дикарь попятился и, оступившись, упал на спину, рогатина уткнулась древком в землю, и конь налетел брюхом на наконечник…

На мгновение людское море отхлынуло назад, но, едва конское тело коснулось земли, вновь сомкнулись волны из живой плоти, взметнулись топоры, раздался душераздирающий крик, и еще одним сыном тархана стало меньше…

Эта почти случайная жертва сняла негласное табу. Конечно, конь – животина полезная, и даже самого плохонького можно с успехом использовать в нехитром крестьянском быту. Ну а коли животина эта несет на себе окольчуженную нечисть, чего ж теперь, пропадать из-за парнокопытного, что ли?

Над людским морем пронесся низкий, угрожающий гул. Слов Аппах разобрать не мог, но и так ясно – дикари говорят друг другу, что надо губить лошадей.

«Да куда же запропастился Гендыр?! Сердце уже отстучало не сто, а тысячу ударов…» Вой давно обогнул песчаную стену и скрылся из виду.

Сверкнуло лезвие топора, раздалось конское ржание, и очередного всадника поглотило людское море… Над полем пронесся победоносный вопль…

Медлить больше нельзя. Еще немного, и славяне изведут всех воев на левом фланге. Пора выправлять положение.

– Если тот, чье имя нельзя произносить вслух, не желает нам помогать, мы призовем на помощь самого великого Тенгри! – Аппах прижал к сердцу правую руку и горячо зашептал молитву. Наконец мрачное лицо степняка посветлело. – В сечу! – крикнул он, привставая на стременах. – Тенгри сказал мне, что не оставит нас. Покажем славянским псам, на что способны дети тархана.

Ответом ему был дружный боевой клич.

«Тенгри мне ничего не сказал, – думал Аппах, нахлестывая скакуна, – но воинам об этом знать не нужно. Пусть дерутся так, будто само небо встало за них».

Отряд вылетел из-за холма и помчался к левому флангу. У каждого воя имелось три коротких сулицы, потому что перед битвой сотник приказал всем, у кого были метательные копья, отдать их засадному отряду как раз на такой случай, как сейчас. (Лишь два хазарина, бывшие отличными метальщиками, оставили себе по две сулицы. Аппах был уверен, что ни одна из них не пропадет зря.) Шагах в десяти от кровавого месива Аппах вдруг осадил скакуна, метнул дротик и направил коня прочь от скопища человеческих тел. Его место тут же занял другой вой, так же бросил сулицу, пронзя людина, и отвернул.