Ветер с Итиля
Шрифт:
Ожидание было хуже смерти, значительно хуже. Безумие захлестывало пеших воев, стоящих за передней, ощетиненной рогатинами чертой. Невозможность защититься, броситься на ненавистного врага, сделать хоть что-нибудь вызывала панику. Задние напирали на передних, толпа давила сама себя. То и дело слышались злые окрики, вспыхивали короткие стычки.
Вдруг всего в пяти шагах от Угрима зазвучала лютая ругань. Кажется, возникла драка.
– Эй, – крикнул Угрим, – ополоумели, что ли?!
Ответом ему был дикий рев. Расталкивая товарищей, работая локтями, коленями, даже головой, в сечу
– Пропадешь, дурак, – крикнул Угрим, – куды с топором супротив конных. Топором токмо сброшенных добивать…
Но людин не слышал. Он, кинувшись через брешь в строю своих, замахнулся на хазарина.
Копченый принял удар на щит и, свесившись с седла, рубанул с оттягом. Нелюб захлебнулся криком, упал на колени, выронил топор. Он был еще жив: сердце билось, грудь судорожно вздымалась… Но он был обречен. Хазарин с гиком ударил саблей по спине людина. Светляки в широко раскрытых глазах медленно потухли, Нелюб кулем повалился в истоптанную траву.
– Дурак, – скривился кузнец, – только пропал зазря.
Мутная волна отчаяния докатилась до передних людинов. Вот Ипат – здоровый, но дурковатый парень – засмеялся, залепетал что-то и, бросив рогатину, распахнул объятья навстречу уже летящему на него клинку… Вот бортник Онуфрий с протяжным криком выскочил из строя и попытался достать хазарского скакуна, сделал выпад, неказисто пригнувшись. Копченый резко повернул коня, отбил ободом щита острие рогатины и наискось полоснул саблей… Вот рыбак Меркул попытался стащить хазарина с седла. Кинулся на него, держа рогатину поперек. Но копченый вздыбил коня, копыта ударили рыбаку в грудь, и Меркула швырнуло на землю. Степняк свесился с седла и ударил саблей наотмашь. Для Меркула все было кончено.
– Назад! – заорал кузнец. – Сбейтесь плотнее, разите справно, а то как курей перережут.
Крикнул он во всю луженую глотку, так, что его услышали не только свои, но и хазары. Степняки заулюлюкали, засмеялись. «Пусть веселятся, – зло подумал кузнец, – только бы мужики опомнились».
Строй понемногу восстановился. Передний ряд вновь ощетинился рогатинами. Возобновилась неспешная и деловитая рубка. Хазары гарцевали на низкорослых лошадках перед навершиями рогатин, но так, чтобы их нельзя было достать, дожидались, пока кто-нибудь из людинов не выдержит, сделает длинный выпад или выдвинется. Тогда сразу двое обрушивались на несчастного. Строй копейщиков таял на глазах.
Угрим перевел взгляд на далекий плес, на яр, поросший темным хвойным лесом. «Как это может быть, – подумал кузнец, – чтобы всего в крике отсюда стояли нетронутые травы, стрекотали кузнечики, играла рыба в прохладной воде?» Он впился глазами туда, где яр делал крутой изгиб, пускаясь вдоль могучей реки. Туда, где не было этой орущей, лязгающей, сотрясающей небо конским ржанием смерти…
Двое всадников вынырнули из-за яра и понеслись в сечу…
Глава 10,
в которой Степан понимает, что помимо своей воли стал шаманом
Степан рассматривал окружающее как через прибор ночного видения. Вдалеке, у самой стены, клубилось зеленоватое марево – будто гигантская амеба там
Сюрреалистичность картины усиливали шевелящее волокнистыми облаками зеленоватое небо и странные звуки, размытые, идущие словно из огромной бочки.
Степаном двигала неведомая и могучая сила. Нет, он сам стал этой силой. Казалось, перестань повторять строку из «Канатчиковой дачи» – и ухнешься в какую-то бездну. Нечто темное, совершенно нечеловеческое поднималось из глубин его души.
«Зов, – вдруг промелькнуло у Степана, – неужели это правда?» Голову тут же обдало жаром, в глазах потемнело, из горла вырвался нечленораздельный, но явно боевой клич. «То тарелками пугають, – зашептал Степан, – дескать, подлые летають, то у вас собаки лають, то руины говорять…»
Окрестности приняли мутные, но все же отдаленно знакомые очертания.
Иван-бурят говорил как-то, что каждый человек раз в жизни чувствует зов. Вдруг просыпаешься и понимаешь, что участвуешь в какой-то огромной мистификации. Мир представляется нереальным, будто вдруг ты оказался на сцене, все роли распределены, а тебе дать забыли, и ты вынужден импровизировать, но по каким-то чужим, непонятным правилам… Жизнь, твое собственное тело, декорации, коими щедро снабдил площадку неведомый режиссер, больше не кажутся незыблемыми. Земля качается под ногами, не на что опереться. Ты озираешься, пытаясь найти хоть что-нибудь реальное, но вокруг лишь бутафория и движущиеся манекены…
Большинство заставляет себя забыть об этом странном чувстве, возвращается к привычным делам. А тот, кто не забывает, по словам бурята, становится шаманом, ежели, конечно, найдет путь к духам. Для того чтобы неофит нашел этот путь, обычно проводится обряд инициации, но некоторых духи выбирают сами, входя в них. Бурят намекал, что Степан как раз и относится к этим «некоторым». Да, Белбородко не верил, зато теперь, похоже, начинает…
Зеленоватое месиво приближалось. Степан начал различать отдельные фигуры. Никакая это не амеба, а великое множество зеленых человечков, почему-то решивших поубивать друг друга. Еще минута – и он врежется в эту бурлящую массу, орущую на сотни голосов.
Он видел все в замедленном темпе. Невероятно медленно навстречу ему разворачивали коней трое всадников, копыта неторопливо отрывались от земли, всадники мелкими рывками привставали на стременах. Время удивительным образом растянулось. У Степана возникло чувство, будто он находится посреди заводных игрушек, пластмассовых солдатиков, которые вдруг научились двигаться. Стоит кинуть в них мячом или цветным кубиком, и разлетятся…
– «У него пр-р-риемник Грюндик!!!» – вместо боевого клича выкрикнул Белбородко и, пришпорив скакуна, налетел на заторможенных хазар, принялся охаживать их палицей.