Ветувьяр
Шрифт:
– Странно, – Вновь влез Лукеллес, про которого Джеррет пытался забыть, – А я слышал, что именно “Королева Этида” под командованием Джеррета принесла нам победу…
– Ну правильно, – Кивнул Престон, и до Джеррета дошло, что друг если и не пьян, то непривычно весел, – Он же потом очухался!
– Дурак я, – Насупился притихший Эйден, – В моряки нужно было идти, а не здесь полы протирать!
–А за столицей, значит, смотреть не нужно? – Окончательно расслабившийся Джеррет расстегнул камзол и лениво потянулся. Может, перед походом к красотке лучше сначала выспаться?
–Да что за ней смотреть?
Если бы Джеррет выпил на несколько бокалов меньше, он бы заострил внимание на досадливом тоне и недовольстве Эйдена собственной должностью. Другу было легко судить со своей колокольни – что он знал о городских восстаниях двадцатилетней давности? Лишь то, что не поленились записать монахи и секретари.
А Джеррет видел все это своими глазами, глядя с балкона на пылающую площадь, слыша крики и вдыхая запах дыма. Но самым страшным было не это, а то, о чем он думал в тот момент… Положение казалось безвыходным, оно таким бы и стало, если бы не тот, на кого он сейчас не хотел поднимать глаза и которого всем сердцем ненавидел. Шерод Лукеллес – глава торговой гильдии. Продажная мещанская мразь, почуявшая выгоду и уникальную возможность приблизиться к трону. Да уж, толстяк не продешевил, когда попросил у Тейвона в обмен на деньги принцессу…
Воспоминания всплывали перед глазами ожившими картинками, но вино неплохо помогало отгонять их. Джеррет и не заметил, как опустошил очередной бокал, чтобы тут же налить еще. Он слышал, что многие от вина звереют, но обыкновенно вспыльчивый и несдержанный Джеррет наоборот становился все добрее и терпимей с каждым глотком. Именно поэтому он пропустил слова Эйдена мимо ушей и с одобрением плюхнул руку ему на плечо:
– Так может, потому и не происходит, что ты всех в узде держишь?
Эйден имел дурацкую привычку принижать свои собственные заслуги – то ли в силу своей застенчивости, то ли из-за того, что случилось с его семьей… В любом случае, друг был ответственным и справлялся со своими обязанностями начальника столичной гвардии лучше некуда, да еще и успевал согревать постель сестрицы, причем уже много лет.
Раньше Джеррет гадал – что она в нем нашла? Нет, Эйден, конечно, отличный парень, но первой красавице королевства он не ровня. Из красивого в нем были только пышные золотые кудри, а в остальном… Зубы здоровущие, брови облезлые, а раньше ведь еще был тощий, как жердь, с возрастом хоть немного выправился. Ржать как конь он, конечно, не перестал, но это то же самое, как если бы сам Джеррет прекратил беситься на каждую мелочь.
– И правда – у тебя, дружище, не забалуешь! – Престон пил и улыбался – то ли он был пьян, то ли тоже соскучился по Эйдену, – Видели мы твоих ребят…
Договорить адмиралу помешал грохот внезапно открывшихся парадных дверей, который друзья бы и не услышали в общем шуме, если бы не сидели так близко, пусть и спиной. Удивленный наглостью какого-то непрошенного гостя, Джеррет повернулся.
Гвардейцы – из числа тех самых ребят Эйдена – безропотно пропустили в зал высокую белесую фигурку, которой явно было здесь не место. Ну что могла забыть столь изящная дама среди грубых изрядно подвыпивших мужчин?
Вот только дама была настроена весьма решительно – у Джеррета было всего несколько секунд
– Сестрица! – С наигранной радостью взвыл он, понимая, что голос его гораздо пьянее, чем недавно казалось, – Зачем ты здесь?
– Не называй меня сестрицей, наглец! – Разъяренная дама явно боролась с желанием отвесить пьяному мерзавцу пощечину.
– Согласен, нечего отнимать эту привилегию у Тейвона…
– Ремора, – Позвал Эйден, естественно, безуспешно.
“Сестрица” бегло оглядела всех сидящих за столом и снова вернулась к Джеррету. Он был готов поклясться, что половина присутствующих вообще не заметила ее вторжения, как сама Ремора не замечала своего любовничка Эйдена.
– Так и знала, что у тебя нет совести! – Обрушилась она на Джеррета, – Вставай! Живо!
Он хотел бы подчиниться, лишь бы не слушать эту истерику и неизбежно последующие за ней тирады, но понял, что если встанет прямо сейчас, то на ногах устоит вряд ли. Нужно было все-таки рассчитывать свои силы – пил Джеррет не больше, чем раньше, но не зря же даже торгаш Лукеллес это заметил: похудел он не то что бы сильно, но все же ощутимо, а значит, и пьянел быстрее, а за подобное Ремора его точно загрызет.
– Да что такое!? – Джеррет попытался собрать последние остатки трезвости.
– А то ты не догадываешься?
Нет же, он давно уже догадался. Точнее, знал наверняка – Реморе от него нужно только одно, и это – Тейвон.
– У меня еще четыре полноправных месяца! – Поднял палец обороняющийся Джеррет, —Может, я хочу пожить в свое удовольствие?
– Ненавижу тебя! – Пылко бросила Ремора. Казалось, она сейчас закипит от злости – обыкновенно бледное лицо буквально горело, волосы были взлохмачены, руки едва не тряслись, – Живо пошел со мной!
Не дожидаясь очередного вялого протеста, “сестрица” схватила Джеррета за руку, не оставив ему никаких путей к отступлению. Пальцы ее были ледяными, но сжимали так крепко, что стало даже страшно – сколько силы таилось в этом хрупком тельце?
Выбора у Джеррета не было, и он все же поднялся, как-то умудрившись даже не качнуться и в последний момент успев схватить свою треуголку, чтобы водрузить ее на голову. Упрямая рука тянула его прочь из теплого, пропахшего вкусной едой и вином зала, прочь от друзей и ненавистного Лукеллеса, в прохладный коридор с гвардейцами вдоль стен, в ликующий город, опьяненный известием о его, адмирала Джеррета Флетчера, – не Тейвона! – победе, и во мрак, куда этому самому победителю придется кануть…
Престон что-то сказал Эйдену, и оба рассмеялись. Уходящий Джеррет шутку уже не слышал.
*
Ремора тащила эту пьяную никчемность за собой, даже брезгуя на него оборачиваться. Честь поганцу делало разве только то, что ему хватило совести не пререкаться еще и здесь, при гвардейцах и прочей мелочи, которая не упустит возможности перемыть кости и адмиралу, и принцессе, и королю.
Добравшись наконец до безлюдного коридора, Ремора остановилась и развернулась к этой морской гадине лицом. Высказать ему хотелось многое, но это терпело, в отличие от королевства, которое в короле как раз нуждалось неотложно.