Вейн

Живетьева Инна

– Юрка, я им скажу.

– Заткнись!

Вот она – улочка. Один дом, второй, третий… Юрку затрясло, точно на морозе. Он не успеет!

– Держись за меня, крепко, – шепнул Егору, а сам подумал: «Чем? Связанными руками?»

Да хоть зубами, если жить хочет!

Рявкнул клаксон. Грузовик дернулся и влетел одним колесом на тротуар. Юрку швырнуло грудью на борт – аж в глазах потемнело. Сверху шлепнулся Егор. Какого черта?!. Приподнял голову и увидел рассыпанные дрова. Грохотало что-то железное, кажется, перевернулась тачка. Оправдывался

знакомый голос, мешая пшелесские и зейденские слова. Это же Грин!

Быстро, узел. Вот он, левый передний угол кузова вписался точно в центр. Немножко не дотянули. А если машина сдвинется, то и вовсе пройдет стороной.

Солдат показал дулом автомата: обратно. Медленно, неуклюже дергая связанными руками, Юрка сел. Рядом возился Егор, смотрел отчаянно.

Метнуться сейчас – выстрелят в спину. Пуля найдет его быстрее, чем он схватит ориентиры.

«Трус! Делай что-нибудь!»

Рывком поднялся на ноги, и тут же закричал конвоир. Размахнулся ударить…

– Хватай! – дико заорал Юрка.

Егор стукнулся коленями о дно грузовика, пальцы дернули за штанину. Юрка падал плашмя, даже не пытаясь смягчить удар. Лицом – на угол борта, как в замедленной съемке. Успел разглядеть железный крепеж. Треснуло дерево рядом с болтом, плюнуло щепками. Пуля. «Ориентиры, дурак!»

Швырнуло в лицо комок раскаленного снега. Юрка ослеп, захлебнулся им – и собственной кровью. Резануло, совсем как в пыточной, когда растянули между полом и потолком. Тело сминало болью, и показалось, что все – ожидание в камере, грузовик, дорога – только привиделось. Сейчас плеснут водой: «Очухался? Говори!» Бетонные стены, измазанные красным…

…Запах дедова табака…

«Ориентиры!»

Плечи горели. Егор попробовал шевельнуться и еле сдержал стон. Он лежал ничком, вывернув связанные руки. В рот набилась земля. Закашлялся, отплевываясь, и свежий воздух потек между губами. Получилось… выскользнули… Он то ли всхлипнул, то ли засмеялся – сам не понял.

Опушка леса. Белые стволики берез вперемежку с осинами. Запах дыма и голоса в отдалении, слов не разобрать, но точно не зейденский и не пшелесский.

Перекатился на спину. Небо. Такое, что…

– Я уж думал – все! – тот крик, которым давился в камере, сейчас раздирал горло: – Все, конец! Совсем конец! Слышишь?!. Юрка! Ты чего?

Упираясь локтем, цепляясь зубами за одежду, Егор перевернул его и испуганно отшатнулся. Лицо было серо-зеленым, глаза ввалились, кровь под носом, на подбородке и возле уха. Изо рта тянулась розовая нитка слюны. Егор дернулся, пытаясь выпутаться из веревок, выругался и прижался ухом к Юркиной футболке.

Черт!

– Эй, кто-нибудь! Помогите!

Орал, надрываясь, и из-за деревьев набежали люди в ярких лохмотьях, с раскрашенными лицами. Они тарахтели на ломаном всеобщем, теребили узлы, причитали над Юркой.

– Васяй! Гости!

– Пустите! – Егора тормошили, точно плюшевого медвежонка,

он еле вырвался.

Юрку укладывали на носилки из жердей и пестрых тряпок.

– Куда вы его?

– Деревня. Гости. Васяй!

– Он же…

– Вейн! Мы знать! Мы помогать!

Егор потер лоб.

– Вы – васяки?

Ему радостно закивали в ответ.

– Плека, – ткнул себя в грудь тот, что с оранжевыми полосами на лице. Показал на носилки: – Ю-р-ра!

– Да, правильно. А я – Егор.

– Егор! Гость!

Васяки тащили носилки, точно энергичные муравьи – дохлого жука. Егор еле поспевал за ними, с тревогой поглядывая на Юрку.

– Надорвался, – цокнул языком Плека.

– С ним очень плохо?

– Да. Плохо. Вылечим.

– Его обязательно надо вылечить!

Плека махнул рукой:

– Там. В деревне.

Егор увидел маленькие домишки – кривые, обмазанные белой глиной. На стенах были намалеваны улыбчивые солнышки, птички и цветочки, на стрехи навязаны разноцветные ленточки. Стояли домики хаотично, не признавая переулков и подворий. Только посредине тянулась широкая дорога, в центре которой темнел круг, вымощенный черными от сажи камнями. Суетились васяки, укладывая на него хворост. Носилки с Юркой тащили туда.

Прибежали девушки, от звона их голосов Егор совсем оглох. Они принесли лохматые шкуры и стеганые одеяла. Мгновение – рядом с кругом появилась лежанка. Юрку сгрузили, сунули под голову подушку, а сверху начали набрасывать тряпки.

– Он задохнется!

– Надо! – Плека успел схватить Егора за руку. – Греться. Потом кушать.

Вспыхнул хворост, подожженный с разных сторон.

– Греться! – строго повторил Плека.

Егор выдернул локоть из его пальцев. Васяки расступились, пропуская.

– Принесите воды, – попросил Егор, опускаясь коленями на лежанку.

Кровь под носом у Юрки свернулась, успев запятнать футболку. В разорванном вороте виднелись синяки и багровый след от ремня.

Из толпы протянулись руки с ковшиком, но Егор не успел взять, перехватили. Пожилая тетка с зелеными кругами на щеках ловко приподняла Юрке голову и сунула край посудины к губам. Вода потекла из уголков рта, а потом дернулся кадык, еще раз.

– Хорошо, – сморщился в улыбке Плека. – Будет живой.

Юрка открыл глаза. Посмотрел на раскрашенные рожи, моргнул и снова зажмурился.

– Васяй! – поприветствовали его хором.

– Охренеть, – сказал Юрка.

Плека радостно повторил слово, видно, до этого незнакомое.

– Ну вот, – вырвалось у Егора. – Уже научил плохому.

Юрка повернулся к нему, поразглядывал одним глазом – второй подергивался и слезился.

– Какого… ты один… в город?

Говорить ему было тяжело: в горле сипело, между губ пузырилась слюна.

– А ты?! Я чуть не рехнулся, когда увидел тебя в грузовике! – заорал Егор, и васяки испуганно попятились. – Я думал, ты ушел через этот свой узел!