Вик Разрушитель
Шрифт:
Военный гарнизон был поднят по тревоге. Техника, рыча моторами, двинулась по улицам Новгорода. С каких-то складов извлекли старые модели «РЭКСов». Для двух тяжелых роботизированных погрузчиков нашлась работа. Они своими клешнями легко вздымали бетонные блоки и укрепляли самые слабые места, где вода могла прорваться дальше по пологим улицам города, грозясь затопить жилые дома.
В эти тяжелые дни имперский наместник боярин Соловец почти не спал, лично руководя спасательными работами. Его тяжелую бронированную машину с новгородским гербом на передней дверце видели в разных частях города. Так говорили…
Именно в
Тяжело прихрамывая на левую ногу, низкорослый, с покатыми плечами мужчина, работавший в сиротском доме привратником, дворником и надзирателем над старшими ребятами одновременно, проковылял до дверей, выдвинул массивный засов из запорной планки, и с кряхтением выбил тяжелое полотно из отсыревшего проема.
– Беда совсем, – проворчал он, первым делом осматривая косяк, не обращая внимания на происходящее вокруг. – Подтесать надобно, а то ребятишки не откроют. И кто здесь балуется?
Его взгляд метнулся по сторонам, осматривая темную улицу, залитую теменью. Черные грозовые тучи еще стояли над городом; изредка громыхало, словно боги шутили, кидая на крыши домов, покрытых жестью, пригоршни огромных валунов. Но хотя бы дождь перестал лить непроницаемой стеной, а сыпал мелкой крупой, что хромому надзирателю совсем не нравилось. Тусклое освещение магического фонаря, висевшего над входом в приют, и дававшее неяркий желтый свет, падало на землю и отражалось сырным кругом в черных маслянистых лужах.
– Запузырило, ишь ты, – он опустил голову и замер, разглядывая корзинку, укрытую куском казенного сукна, под которым что-то шевелилось. И машинально добавил: – До утра лить будет.
Не делая никаких попыток нагнуться и полюбопытствовать, что же находится в корзинке, мужчина выставил ладонь вперед и неопределенно хмыкнул – то ли удивился, то ли рассердился – ощутив ауру живого человека.
– Опять малька подкинули, – он понятливо кивнул головой и схватился за ручку корзинки. – А тяжеловат бутуз.
Он откинул сукно и внимательно вгляделся в лицо младенца, которое искривилось от натужного писка. Не особенно и торопясь в дом, хромец еще более тщательно развернул часть пеленки, сбившейся от беспрерывного сучения ногами вниз, и вгляделся в вышитую неровными строчками одну-единственную надпись, и только потом занес находку в дом. С грохотом закрыл за собой дверь, нисколько не волнуясь произведенным шумом, щелкнул запором.
– Что там было, Агафон? Дружинники заглядывали? – окликнула его дородная женщина в глухом длинном платье коричневого цвета и в косынке, под которой скрывалась тщательно уложенная прическа.
– А где хозяйка? – вопросом на вопрос ответил хромец,
И зачем-то добавил очевидное:
– Подстанции все вырубили, электричества до утра не будет. Если не дольше.
Привычная ко всему, женщина подошла к корзинке, которую Агафон поставил на стол, и без лишних эмоций посмотрела на этот самый гостинец.
– В этом году уже третий, – сказала она. – Сходи, Агафон, до кабинета Марьи Дмитриевны. Она там бумаги собирает. Вдруг скоро придется уезжать отсюда. Скажешь, что случилось. А я вымою младенца да накормлю. Немножко козьего молока осталось после ужина. Пусть начальница решает, что делать.
– А что решать? – хмыкнул тихонько в черную с серебряными нитями бороду Агафон, ковыляя из кухни. – Все равно деваться некуда. Возьмем и этого. Вырастим. Не впервой.
Марья Дмитриевна, настоятельница новгородского сиротского дома, женщина сорока трех лет, в эту минуту устало сбрасывала в аккуратные переносные ящички все дела воспитанников данного заведения. Работа подходила к концу, хотелось спать, так как чувство опасности, витавшее над головами всех обитателей старого дома, куда-то исчезло. Может, и не придется никуда уезжать. Вон, стихийники уже третьи сутки обуздывают непогоду, создавая мощные магические плетения. Даст бог, все уладится. Прикорнуть бы на часок…
– Агафон, да не стой ты за дверью, как привидение! – негромко бросила в разбавленную светом керосиновой лампы темноту женщина. – Я тебя за десять шагов учуяла.
– Доброй ночи, Марьюшка, – по-свойски сказал Агафон, вваливаясь в рабочий кабинет настоятельницы, и вытянув калечную ногу, сел на стул с вычурной резной спинкой. – Все работаешь? Помощи, никак, просить не хочешь?
– Пустое, – схватив прядь волос, выбившихся из-под массивной заколки, женщина вернула ее на место и выпрямилась, ощущая, как ломит спину. – Кому ночь добра, а кому и зла. Обрадуй меня. Нет, вижу, что не с этим пришел.
– Малька подкинули. Агния сейчас с ними возится. Вот думаю, следователя звать или обойдемся формальной процедурой с околоточным?
– А ты не торопись официального представителя дергать, – женщина перестала порхать возле стеллажей с папками и присела за рабочий стол, оббитый синим сукном. – Что сам скажешь?
– Хм, – Агафон кашлянул, прочищая горло. – Мальчик, от роду месяца три-четыре. Завернут в льняные пеленки хорошей выделки, по краям прошитой шелковой ниткой. Одеяло из серого сукна, дешевого, что очень странно. Такие только дворня использует. Второпях из дома убегали? Схватили, что под руку попало? Ну, ладно… При мальце ничего нет. Никакой записки, бумаг, медальонов, кулонов, амулетов и прочих вещей, по которым можно хотя бы установить, кто захотел избавиться от ребенка.
– Или спрятать, – хмыкнула женщина. – Бастард. У нас половина дома – чьи-то внебрачные дети. Не хотят аристократы марать свою репутацию, вот и получаем очередных сирот. Но что-то ведь нашел? По глазам вижу…
– По краю пеленки вышито имя – Викентий, – пожал плечами хромец, – причем, латинянскими буквами. Не знаю, как к сему факту относиться.
– Пусть будет Викентий, – улыбнулась Марья Дмитриевна. – Почуял что-нибудь?
– Нет, не прощупывается искра, – отрицательно мотнул головой Агафон.