Вик Разрушитель
Шрифт:
– Ты поговори мне еще, – беззлобно ворчит Клоп, радуясь победе над салагами, – а то без обеда останешься!
Хочу добавить, что наш приют находится в Плотницком конце, и поэтому, когда намечалось нечто грандиозное, вроде разборок между враждующими группировками вроде неревских или славенских, то привлекали приютских. Мы, малыши восьми-девяти лет в заварушки не лезли. «Воевать» уходили старшие. И нередко возвращались со свернутыми носами или пробитой головой, после чего им влетало от хромого Агафона, приходившемуся ко всему этому лечить «героев Ледового побоища», как он выражался. Что это за «ледовое побоище», мы,
А лечил сиротский надзиратель особым способом: усаживал раненого на стул и прокалённой над пламенем свечки иглой зашивал раны, не обращая внимания на вопли, дескать, можно было и Целителя позвать.
– На постороннего Целителя у приюта нет денег, – возражал Агафон, орудуя иглой. – Если бы вы своей тупой башкой думали об этом, прежде чем лезть под дубинки и кастеты, то и не сидели бы здесь. Но куда вам! – и передразнивал: – У нас же Дар, мы можем творить руны и ломать противника! В итоге имеете то, что имеете. Молите богов, чтобы господин Бергер не прослышал про ваши приключения! Живо донесет в инспекцию!
Наш Хромец слегка привирал. В каждом приюте был медицинский работник, и не обязательно одаренный Лекарь или Целитель. У него существовало расписание рабочего дня, и с восьми до четырех эскулап обязан находиться на месте, то бишь в своем кабинете, выделенном ему в административном крыле. Так что разные травмы, вывихи, порезы и прочие болячки мы лечили, не выходя из дома. Но Агафон не хотел, чтобы у медика возникали вопросы, почему травмы у подростков настолько часты и настолько опасны. Иначе не поздоровилось бы всем взрослым, надзирающим за нами.
…Я поднялся с земли, старательно отряхнул потрепанную одежду и задумчиво посмотрел на рваные колени. Щебенистая поверхность игровой площадки беспощадна к падениям. Она как наждачная бумага стирает тонкую дешевую ткань, из которой сшиты наши приютские одежки, захватывая в своей жадности и кожу. Содранные колени болели нещадно, ссадины забиты пылью. Надо срочно промыть, чтобы не получить неприятности в виде нагноений.
– Пошли к водоколонке, – сказал Степка, мой одногодок, сухощавый и неимоверно длинный мальчишка, именно что длинный, а не высокий, потому как иначе охарактеризовать его рост было нельзя. И кличка у него обидная – Дрищ. На которую он сознательно не отзывается. Зато Степка умеет ставить легкий силовой щит, завязанный на стихии Воды. Этакая полупрозрачная сфера с тонкой пленкой, в которой гаснут все огненные и земные рунические атакующие элементы.
У меня и того нет. Вообще. Я бездарь, к сожалению. Один из тех, кого боги обделили возможностью соединяться с Даром, пользоваться им и приносить пользу обществу. Или для себя, что тоже было бы неплохо.
Остальные ребята уже вприпрыжку убежали в дом, готовясь к обеду. Запахи щей с мясом и свежего хлеба уже тянутся из поварни. Надо поторопиться, а то не достанется. Опоздавшие и в самом деле могли «просвистеть» мимо трапезы. И угроза Клопа оставить меня голодным вырисовывалась все отчетливее.
Осторожно смыв холодной искристой под лучами солнца струей воды грязь с колен, я тщательно вымылся, а потом сменил на подкачке Степку. Друг тоже привел себя в порядок, и мы опрометью понеслись в столовую, которая находилась в переходном тамбуре, соединявшим два барачных корпуса.
Кормили нас неплохо, но не столь сытно,
Девочки и мальчики кушали вместе, но за раздельными столами. Для помощи поварам выделялся наряд из обоих корпусов. Две девчонки и два пацана ежедневно помогали расставлять посуду, нарезанный хлеб, большие медные чайники, в которые по выходным дням наливали компот, и так же после трапезы убирали со стола. Мне всегда нравилось помогать поварам. Ведь тогда я мог вполне легально урвать лишний кусок хлеба с сахаром. Стянуть из кладовой банку тушенки или сгущенки считалось наивысшим пилотажем. Тогда в спальне был праздник. Да и кухарки подкармливали нас втихаря, чтобы Барыня не узнала. Сие действие строго запрещалось по каким-то собственным соображениям администрации приюта.
Мы с шумом и гамом расселись за столами, но никто не притрагивался к ложкам. Для всех был единый сигнал, который давал кто-то из взрослых дежурных. Сегодня дежурил Агафон. Он возник в проеме двери и направился на середину столовой, попутно грозно посматривая на притихшую приютскую братию. Не любил Хромец, когда за столами разговаривали. Мы на всякий случай прикусили языки. Никому не хотелось попасть в «штрафную роту», как в шутку называл сам надзиратель провинившихся за различные проступки. А безудержное веселье за обеденным столом как раз входило в этот список.
Следом за Агафоном вплыла Барыня с каким-то мужиком, облаченным в пятнистую потертую куртку и в такие же штаны. На ногах выделялись массивные армейские ботинки с толстыми подошвами. При виде этого человека нам стало не по себе. Лицо немолодого незнакомца выглядело так, словно на него наступила массивная лапа слона, а потом какой-то шутник или злодей прижег придавленную кожу раскаленной кочергой. По левой щеке вился жуткий рубец от такого ожога и уходил куда-то вверх. Если бы не густая шевелюра мужика, мы бы имели возможность лицезреть нечто нехорошее на черепе. Подозреваю, от сей картины многим ночью кошмары приснятся.
– Кто это, Вик? – шепотом спросил Борька, носящий кличку Селедка. Тщедушный мальчишка с утиным носом и темными язвами от оспы с раскрытым ртом смотрел на мужика, который, в свою очередь, задрал голову и с любопытством водил взглядом темно-карих глаз по тщательно выбеленным деревянным массивным балкам столовой.
– Я почем знаю? – мне было жутковато.
– Воспитанники, внимание! – хлопнула в ладоши Барыня. – Пока никто не приступил к обеду, выслушайте сообщение. К нам в штат назначен наставник по физическому воспитанию. Зовут его Мирон Афанасьевич Забиякин.
– Забияка! – тихо хмыкнул кто-то за соседним столом.
Но смеяться никто не осмелился. Агафон подобно злой собаке вычислил наглеца, проковылял к нему с тыла и легонько шлепнул по стриженному затылку.
– Свешников сегодня вечером чистит картошку, – прошипел он.
Ага, ясно! Свеча попался. Язык у него и вправду длинный и дурной.
– Я же ничего такого не говорил! – заныл Свеча – мальчишка из средней группы, низкорослый и нелепо сложенный, словно его лепили из сырого песка, да так и не довели до ума. Шея скособочена, ноги кривые как у степного наездника. Господин Бергер объяснял это болезнью, рахитом называется.