Викинг

Гулиа Георгий Дмитриевич

– Да. – Гудрид улыбнулась и прижала цветы к груди.

Он не глядел на нее. Только скользнул взглядом по букетику. «Она собирала цветы», – подумал Кари. И почему-то нахмурился. Бог с ними, с цветами, а как быть с лодкой…

– Надо конопатить, – повторил он деловито.

Он был почти сердит: неужели нельзя присмотреть за лодкой, раз на ней плавают? Нет, Гудрид, конечно, ни при чем, не женское это дело. Но куда смотрит отец, чего зевают братья? Если человек живет у фиорда, в двух шагах от воды, то лучший его друг – лодка. Спрашивается:

разве так обращаются со своим лучшим другом?

Кари все это высказал вслух. Немного сердито. Немного озабоченно. И довольно громко…

– Кари…

Он молчал.

– Кари, – повторила она.

– Слушаю.

– Мне кажется, что ты прав. Ведь нет ничего проще, как просмолить лодку. Немного вару, немного пеньки.

– Верно. Мне рассказывали про одного самонадеянного жителя севера. У него был корабль. И он поплыл на нем с двумя сыновьями. Ему говорили знающие дело люди: «Очень сильная течь в корабле». – «А на что же бадейка? – отвечал этот самонадеянный. – Нас трое, и мы выльем всю воду за борт». Сыновья были под стать отцу. Они сказали, что плюют на все, что ходили в море не раз, что море для них что соседняя комната. Такие это были люди.

Он замолчал. Осматривал со всех сторон лодку,

– А дальше? – спросила Гудрид.

– Что?..

– Что стряслось с тем человеком?

– Утонул, конечно. И он, и его сыновья. Не успевали они воду вычерпывать.

Она понюхала цветы, глубоко вздохнула. Все это не ускользнуло ни от его глаз, ни от его ушей. «Нет, – подумал он. – Гудрид существо особенное». И у него сперло дыхание от этой мысли. Он не посмел взглянуть на нее лишний раз.

Она протянула ему цветы:

– Понюхай, Кари.

Он стоял как истукан, не смея шевельнуться.

– Понюхай, какой нежный запах! Такой запах бывает только в эту пору. Потом он делается более острым, неприятно шибает в нос.

Кари походил на обиженного бычка. Глядел исподлобья на воду.

– Понюхай же, Кари…

Он с замиранием сердца наклонился чуть книзу, к ее руке. Вроде бы понюхал цветы. Но ему показалось, что аромат исходит от ее пальцев: они были тонкие, почти прозрачные и нежные, как облака в летний день.

– Гудрид, – промычал он, – ты когда приплываешь сюда за цветами?

Она расхохоталась. А он обмяк, слушая ее веселый смех.

– Кари, я приплыла…

– А когда же еще раз?

– Еще раз? – Гудрид снова прижала цветы к своей груди. – Не знаю. А что?

– Просто так. Хотел сказать тебе кое-что…

– Снова про лодку, что ли?

Она осмелела. Стала перед ним так, что он даже не мог отвести глаза в сторону.

– Зачем про лодку? – проговорил он.

– А про что?

У нее были золотистые волосы, словно бы они из солнечных лучей. Глаза – большие-большие. Он не мог еще раз не посмотреть на пальцы, державшие цветы: неужели они из плоти, как у всех?

Кари сказал, что у него на уме нечто важное. Что он желает открыть ей тайну. Что он мог бы хоть

сейчас сказать об этом, тайном, да время поджимает, надо, дескать, торопиться…

– А куда ты торопишься, Кари?

– К скальду.

– Тейту?

– К нему.

– Не люблю его.

– Почему? – поразился Кари.

– Сама не знаю почему. Я боюсь мужчин, которые живут в лесу, у которых нет ни жены, ни детей.

Она подошла к лодке, чуть приподняла подол и уселась на узкую перекладину.

– Кари, ты подтолкнешь лодку?

Он ничего не ответил. Уперся ногами в песок, а руками в нос лодки. И легко спустил ее на воду.

– Надо просмолить, – сказал он громко.

Гудрид взмахнула веслами.

«Кажется, улыбнулась», – сказал он себе, стараясь не глядеть на лодку,

VI

Сколько он простоял столбом на берегу фиорда? Кари этого точно сказать не мог.

Когда же он, услышав какой-то треск за спиной, повернулся к чаще, увидел перед собой трех всадников. Были они одеты так, словно собирались на битву: в руках у каждого секира.

Кари от неожиданности опешил. А потом, хорошенько разглядев бородатые лица всадников и секиры, сказать по правде, оробел. Да, бородачи ничего хорошего не сулили.

– Кто ты? – спросил один из них.

– Я?

– А кто же еще? Не прикидывайся дурачком!

– Я – Кари, сын Гуннара.

– Которого? Того, что на хуторе у моря живет? Близ Безымянной скалы?

– Того самого.

Спрашивавший был рыж, лицо его было округло и походило на медную тарелку, на которой подают яблоки. Его товарищ, напяливший на голову некое подобие кожаного шлема, походил лицом на лося: вытянутые далеко вперед челюсти и приплюснутый нос. Лошадь третьего – совсем молодого щенка с дурацкими глазами – стояла поодаль.

– Послушай, – продолжал рыжий, – говорят, что ты и твой отец Гуннар вместе с соседями собираетесь на ловлю трески… Правда ли это?

– Правда, – сказал Кари, который никак не мог взять в толк, что же, собственно, происходит и чем вызван этот вопрос.

– Если так, – говорил рыжий, – если ты и впрямь собираешься на рыбную ловлю, если ты, сын Гуннара, полагаешь плыть со своим отцом… то не кажется ли тебе странным, что ты находишься здесь, на этой лужайке, а не там, где чинят снасти, конопатят бока кораблям и запасают ворвани на дорогу?

– Нет, не кажется.

– Это почему же?.. Почему ты так говоришь?

– Каждый говорит то, что думает.

Рыжий переглянулся со своими товарищами. Его, казалось, озадачили слова молодого человека – одинокого и безоружного.

– А по моему разумению, Кари, каждый думает, что ему в голову взбредет, но говорит – лишь трижды подумав.

– Так полагают многие…

Лось открыл рот, чтобы проворчать:

– Уж больно мы заболтались.

– Слышишь? – обратился рыжий к Кари.

– Каждый, кто не глух, слышит.