Викинг
Шрифт:
На этом месте Скамкель умолкал. Дети жались к матери, затаив дыхание, ждали, что же будет дальше, а взрослые улыбались: они надеялись, что все обойдется, все переборет корабль, на котором место кормчего занимал сам Скамкель. Хотя рассказы о живых островах и не были в диковинку, однако лишний раз было любопытно поговорить о них.
Следовало попросить (это уже знали все):
– Дальше, Скамкель, дальше… Что же стряслось с тем живым островом?
– А кто сказал, что он живой?
– Ты сам. Только что.
– Нет.
– Как – нет? Он же двигался.
– Не двигался, а шевелился. Это вещи разные. Ветер
– Будь по-твоему, Скамкель. Скажи, ради всех богов, что было после?
– Так слушайте же. Остров и на самом деле зашевелился, как если бы это было живое существо.
– Рыба, что ли? Кит?
– Да, может быть. Но рыба – огромная, необъятная. Только не вся рыба, а ее спина. Это надо вообразить себе! Огромная спина, а какова же сама рыба? От хвоста до морды, которые были погружены в воду. А? Какова, спрашивается? Был с нами некий Торгейр. Детина с мачту, а грудь – пошире и прочнее штевня носового. Он мог один съесть половину жареного лося и выпить полбочки пива. Этот самый Торгейр, увидев остров, который ворочался, подобно огромному моржу, упал за борт. «Торгейр за бортом!» – крикнул рулевой. А уж было сумеречно, солнце давно село на воду и погасло. Наш корабль несло на остров, правда, чуть левее его. А вода уже вся почернела от сумерек, стала точно железная, только урчала немного под днищем корабля…
На этом месте каждый вел себя по-своему: кто неприметно улыбался, кто и взаправду, разинув рот, дивился рассказу, а кто из детей дрожал от страха и крепче жался к старшим. Так бывало всегда, когда рассказывал свои были-небылицы этот самый Скамкель.
Однако же от него неизменно требовали окончания всей этой истории, и Скамкель продолжал так:
– «Торгейр за бортом!» Разумеется, это несчастье. Первое дело моряка – бросаться на помощь. Кидать конец в воду или самому прыгать. Это – смотря по обстоятельствам. И вот случилось так, что все загляделись на этот самый живой остров, как вы его называете. Ведь если это какое-то морское чудище, оно может перевернуть корабль, и тогда помощь понадобится не только Торгейру, а и каждому из нас. Но кто тогда поможет? Лишь бог, великий Один. Да и тот – едва ли… Мы ждали, что будет, а рулевой налегал на весло и направлял корабль левее, все левее кромки. Он знал, что следует делать.
– Постой, Скамкель, если человек за бортом, то как же можно плыть, да еще поворачивать куда-то влево?
– А что прикажешь делать?
– Хотя бы бросить конец.
– Бросить конец? А разве я не сказал, что бросили? Какой же я дурак! Конечно же бросили!
– И он ухватился за него?
– Кто – он?
– Торгейр.
– Ах, он… Нет, он не стал хвататься. Когда мы приблизились к кромке, нам рукой махал сам Торгейр. Он стоял на острове, или на рыбе, или морском чудище, – называйте как угодно! – и махал нам рукой. И при этом что-то кричал.
– Он просил о помощи?
– Кто мог определить это? Нас несло мимо. Не было никаких сил удержать корабль. Он плыл точно форель на самой что ни на есть речной быстрине. Нас унесло далеко, а Торгейр со своим островом исчез в темноте.
– И он остался на острове?
Скамкель молчал.
И вскоре уходил. Все так же молча. Выговорившись вдоволь.
Наверное, была это пустая болтовня, но слушали его с большим интересом.
X
Скальда
Эта яма служила Тейту большую службу: он в ней выплавлял железо, которое потом ковал с превеликим мастерством. Недаром же говаривал он: «Я полагаю так: то, что я скую, – получше моей песни, даже той, которая из самой глубины души». Кари не всегда соглашался с этим: у скальда бывали песни незабываемые. А это кое-что да значит!
Тейт стоял в болоте по колено и лопатой добывал бурую землю. И все это он раскидывал вокруг себя, чтобы скорее высохло на солнце.
Скальд объяснил:
– Я хочу выковать для тебя меч. Ты обязан носить его. Не маленький! Да и сам ты, наверное, почувствовал себя не очень уютно, когда перед тобой выросли, как из-под земли, те три всадника. Верно говорю?
– Да, – признался Кари, – у меня по спине пробежал холод. Но не от трусости…
– Это неважно – отчего.
– Нет, важно. От неожиданности, Тейт. Я как бы проснулся от сладкого сна и вдруг увидел этих… Прямо перед собой…
– Теперь это уже не имеет значения… Бери вон те сухие комья и тащи к моей кузне. И постарайся измельчить их в той каменной ступе. И уголь измельчи, пока я копаюсь в этой грязи.
Кари принялся исполнять все так, как велел скальд.
Сухие бурые комья он относил к кузне, точнее – к яме, вырытой у кузни. В этой яме умелый скальд – мастер на все руки – и выплавлял железо.
Яма была особенная. С локоть глубиной и размером небольшая: шаг на шаг. Обмазана была яма желтой глиной, и глина та поднималась над землею, подобно крошечным бортам высотой с пол-локтя. В яме лежали камни, добытые с ближайшей скалы. А под камнями – сухие поленья. Четыре канавки вели к этим поленьям – четыре поддувала, чтобы жарче горело пламя.
Кари стал размельчать комья. Они были на вид прочные, но быстро рассыпались в порошок под каменным пестом. Недалеко был устроен деревянный настил, куда надлежало складывать размельченную бурую землю, которая, как показалось Кари, бурела на солнце все больше. Особенно после того, как ее потолкли в ступе.
Скальд пришел посмотреть на работу своего друга и остался доволен.
– Ты – настоящая мельница, – похвалил он.
– Теперь приняться за угли?
– Пожалуй, – сказал Тейт. – Работаешь ты отменно. Однако надо тебе поучиться и мечом владеть… Да, да. Ты это скоро поймешь и без меня. Да боюсь, чтобы не было поздно.
Кари поднялся и уставился на скальда долгим вопросительным взглядом. А скальд смотрел поочередно то на камни, то на бурую измельченную землю, то на древесные угли. Он, казалось, что-то соизмерял про себя… А потом сказал:
– Я же тебя предупреждал.
– О чем?
– Что ты живешь в страшном мире.
– А Гудрид?
– И Гудрид тоже.
Вот в это никак не верилось. Слова «страшный» и «Гудрид» взаимно исключали друг друга. Не может быть того, чтобы что-либо угрожало этому созданию, которое случайно очутилось на берегу фиорда, недалеко от хутора, где живет Кари! Нет, только самое нежное, самое светлое и самое сладкое, что только бывает на свете, вправе быть рядом с Гудрид…
Он говорил об этом сбивчивыми словами, да так горячо, что скальд удивился.