Википроза. Два Дао

Акунин Борис

— Я знаю, — перебил Вильям. — Я догадался. Но я не ожидал, что ты решишь сознаться. Почему ты это сделал?

— Потому что вы мне нравитесь больше, чем лисица Пёйк. Голландцы не уважают честность. Они обманут меня так же, как обманули вас. Я не хочу им больше служить. Я хочу быть самураем. Вассалом Андзина Миуры. Человека, с которым я могу быть честным. Я очень полезный, вот увидите. И я буду служить вам верно. Как собака.

Он снова склонился и теперь уже не разгибался, повторяя: «О-нэгаи итасимасу, о-нэгаи итасимасу…» По японскому этикету почтительную фразу следовало твердить, пока просьба не будет удовлетворена — или отвергнута.

Под этот речитатив

Вильям размышлял, как поступить.

Черт его знает, Мигеля, действительно ли в нем вдруг пробудилась честность. Очень возможно, что будучи сметлив, он уловил что-то в лице или тоне своего «партнера». Или догадался по взгляду Родригеса, который вышел из тех же ворот несколькими минутами ранее. Коли так, Коянаги сразу сообразил, что задание голландцев выполнить не сможет — и решил поменять хозяина. Стать вассалом ближнего государева хатамото тоже неплохо. Насчет собачьей верности, конечно, врет. Но полезен несомненно будет. Как полезен кот, ловящий мышей. Этот наловит много. А кроме того прохиндей ужасно занятен, с ним не заскучаешь. Всегда будет с кем поговорить. В стране сплошных собак иметь собственного кота — в этом есть что-то освежающее. Понятно, почему Иэясу так привязан к своему Сиро. Надо только знать про кота, что он — кот, гуляет где захочет и всегда променяет хозяина на вкусный рыбий хвост.

— Оставайся здесь и жди, — сказал Вильям затылку с навощенной косичкой. — Я вернусь нескоро.

Пошел назад, к воротам. Попросил вызвать начальника стражи.

— Я к господину о-госё с известием, которого он ждет.

У дверей государева покоя пришлось подождать, и всё же час Собаки, предшествующий позднему вечеру, еще не закончился. Копье Небесного Воина на нефритовом циферблате пока не коснулось следующего иероглифа «Свинья».

— Ты колебался недолго. Это хорошо. — Государь смотрел с любопытством. — Прежде чем впустить тебя я спросил начальника стражи, что ты делал после того как мы расстались. Мне доложили, что ты несколько минут разговаривал во дворе с Цудзи, потом ты постоял на месте, вышел за пределы Замка и снова вернулся. Что такого сказал моему красноволосому варвару мой южный варвар? Вряд ли ведь он уговаривал тебя стать моей собакой?

— У Родригеса тоже есть большая мечта, и он хотел, чтобы я служил ей. Но если уж становиться собакой, то ваша мечта, государь, мне нравится больше.

— Знаю я его мечту, — кивнул Иэясу. — Чтобы все японцы уверовали в бога Кирисуто, стали жить по его законам и тогда наступит земной рай. Это глупая мечта. Намбандзины уже полторы тысячи лет христиане, но у них царит всё тот же безобразный Хаос. Земной рай — это не молитвы, а порядок, покой и знание своего места в жизни.

— Это очень красивая мечта, государь, — поклонился Вильям. — Такой мечте не жаль посвятить свою жизнь. Тем более что ваша мечта скоро исполнится.

— Да, лет через пять я достаточно ослаблю Осаку, чтобы удавить этого последнего кота, не желающего становиться собакой. Так что, Андзин, ты теперь наш? Мой?

— Всей душой, государь.

Взгляд Иэясу стал испытующим.

— А чем ты докажешь, что это не кошачья уловка? Что ты больше не кот, а собака? Притом моя собака, а не красношерстная.

— Я дам вам совет, продиктованный вашим и только вашим интересом. Этот совет не понравится ни намбандзинам, ни красноволосым. Польза будет только нам, японцам.

На слова «варэварэ ниппондзин» (нам, японцам) государь одобрительно кивнул.

— Слушаю тебя.

— За убийство наших подданных покарать намбандзинов необходимо. Они должны знать, что люди вашего величества неприкосновенны. Конфискуйте «черный корабль» со всеми его сокровищами, а капитана Пессоа, напавшего на

наших самураев и посмевшего лгать вашему величеству, предайте казни. Кроме того, воспользовавшись этим предлогом, запретите распространение католической веры. Она раздваивает души, превращая человека в слугу двух господ, земного и небесного. Однажды христиан-японцев станет так много, что ваши наследники потеряют страну.

— Я знаю это, потому и ввожу указы об ограничении чужой веры. Но если я совсем ее запрещу, да еще заберу себе «черный корабль», португальцы уйдут, и мы останемся без китайских товаров. Твоя крошечная Голландия с ее маленькими кораблями потребное количество шелка не доставит.

— Не доставит, — подтвердил Вильям. — Поэтому полностью запрещать миссионерство пока не следует. Достаточно наказать Пессоа и отобрать «черный корабль» этого года. Торговля нужна португальцам не меньше, чем вам. Может быть, для острастки они решат пропустить следующий год — чтобы вы осознали, что не можете без них обходиться. Но вы только что позволили голландцам открыть факторию и привозить товары в Японию. Это всё меняет. Португальцы напугаются, что их соперники быстро освоят новый рынок, и не станут устраивать бойкот. Приплывут следующим летом как ни в чем не бывало, вот увидите. Польза еще и в том, что намбандзины и красноволосые, конкурируя друг с другом, будут понижать цены на свой товар. Когда же голландцы развернутся и докажут, что они могут привозить столько груза, сколько нам нужно, наступит время полностью запретить христианство. Пусть португальцы проваливают, они станут не нужны. Голландцы же нам вреда не причинят. Это нация торгашей. Их не интересуют японские души, только японское серебро.

— Вот совет, данный очень хорошей собакой. Верной и умной, — сказал Иэясу после паузы. — Мне больше не понадобится Цудзи. Он — не моя собака. Ты займешь его место, будешь моим главным советником по варварским делам. Я увеличу тебе жалованье в десять раз. Теперь ты будешь большой хатамото и почти настоящий японец.

— Почти? — переспросил Вильям.

— Тебе осталось только научиться писать стихи. Эй, подать будущему советнику Миуре бумагу и кисточку!

Рука в черном рукаве немедленно положила на столик чистый лист, а затем протянула уже окунутую в тушь кисточку.

— Сочини хокку про Путь Собаки.

— Можно я сочиню танка? — взмолился Вильям. — Все-таки это пять строк, а не три.

— Нельзя. В советниках я ценю ясность и краткость. Считай, что это экзамен на должность. — Иэясу показал на циферблат. — До наступления Часа Свиньи остается одно движение копья. Ты должен успеть. Отключи голову, слушайся живота. И пиши.

Вильям вздохнул, положил левую руку на живот, где по убеждению японцев обретается душа, сосчитал до пяти, размашисто вывел сверху вниз правую строчку; сосчитал до семи — и вторую: снова до пяти — и третью.

Быть больше, чем «я».

Раствориться в великом.

Дао собаки.

— Какой ужасный почерк, — вздохнул Токугава. — Но главное ты ухватил.

Ссылки к пятой главе

Катагину

Самурай (вернее великий актер кабуки Дандзюро Итикава IX, играющий самурая) в парадном катагину.

Час Собаки

На Дальнем Востоке день делился на 12 «часов», каждый из которых соответствовал двум европейским и был назван именем животного. Сутки начинались неприятно — с полуночного Часа Крысы. (Японцы и китайцы не питали иллюзий касательно бытия).