Википроза. Два Дао

Акунин Борис

Моисей (по метрике Мойше-Вольф) Винницкий (1891–1919) получил свое прозвище еще подростком — за смуглую кожу и азиатский разрез глаз. В те времена, сразу после японской войны, кличка звучала весьма импозантно.

Во взбудораженной революционными беспорядками, вышедшей из-под контроля властей Одессе тогда расцвел бандитизм. Пятнадцатилетний Япончик состоял в банде «малолеток» под названием «Молодая воля». Как многие тогдашние шайки, они изображали идейных анархистов, но на самом деле просто занимались

грабежом. В 1907 году, при Столыпине, полиция начала бороться с преступностью суровыми и решительными мерами. Арестованный в борделе во время полицейской облавы Мишка получил двенадцать лет каторги, из которых отсидел десять. На свободу он вышел только после Февральской революции, одновременно с Котовским, своим однокашником по тюремному «университету».

Звездная карьера «Короля» продолжалась два года — с 1917 года до 1919-го. Япончик обладал незаурядным организационным даром и, выражаясь по современному, отлично владел искусством имидж-билдинга. Первый талант позволил ему стать чем-то вроде «крестного отца» всего одесского преступного мира — а в городе насчитывалось несколько тысяч бандитов и воров. Грабя, убивая, собирая рэкет со множества заведений, Мишка тем не менее был очень популярен у городских низов, поскольку изображал из себя «друга бедноты». Он опубликовал приказ, запрещавший бандитам грабить рабочих (у которых, собственно, нечего было взять), и время от времени устраивал показательные раздачи «помощи пролетариату». При этом основную часть «хабара» Япончик вкладывал в бизнес — в этом отношении он опережал эпоху.

Одесситы с удовольствием рассказывали друг другу о Мишкиной щедрости и всякого рода картинных выходках, но на счету у Япончика много кровавых зверств. Коммерсантов, отказывавшихся платить мзду, его люди убивали. В декабре 1918 года, после ухода немцев, бандиты Япончика штурмом взяли тюремный замок, чтобы освободить своих, и убили 60 охранников, а начальника тюрьмы, рассказывают, сожгли живьем.

Если бы не постоянно сменявшаяся, всегда непрочная власть, уголовное королевство так долго не продержалось бы, но Одесса без конца переходила из рук в руки. Япончик был еще и ловким махинатором, умевшим перекрашиваться в разные политические цвета. Пытался он договориться и с белыми, но генерал Гришин-Алмазов объявил бандитам беспощадную войну — и Япончик стал союзником красных. При большевиках, летом 1919 года, он даже вышел из тени на свет и легализовался. Парад уголовного полка, поразивший воображение одесситов, был апофеозом Мишкиной славы.

Четвертая глава

В РОДНОМ ГОРОДЕ

Мертвец лежал совершенно обнаженный на цинковом столе. В желобе по краям чернела влага — из тела при помощи специального раствора выводили жидкость.

Прямо цирковой борец, подумал Абрамов, рассматривая бугристое, будто надутое насосом тело.

На левой стороне выпуклой груди чернело маленькое отверстие, которого хватило, чтобы оборвать эту мощную, полнокровную жизнь.

— Мда-с, это вам не тщедушный Владимир Ильич. Работы будет много, — мечтательно произнес Воробьев сквозь марлевую маску.

Профессор нацепил такую и на Абрамова, чтобы «изолировать воздушно-эмиссионные тракты». Сказал, что лишние микробы ни к чему.

Корина стояла у стены, отвернувшись. Вид голого мужского тела ей был отвратителен.

— Чем стоять без толку, поди-ка займись одеждой, — велел Абрамов. — Владимир Петрович, пусть ваш ассистент ее проводит. Я вам долго докучать не собираюсь. Только один вопрос, если позволите. Вы пулю уже

извлекли?

— А нечего извлекать. Раневой канал сквозной. Навылет.

— Ага, — протянул Абрамов. — Ну трудитесь, трудитесь.

Рукопожатие двух резиновых перчаток (профессорская была в бурых пятнах), и он, очень довольный, вышел.

— Ну что? — спросил Корину, выходившую из соседней комнаты. — Поглядела? Предположение подтвердилось?

Кивнула. Проворчала:

— Работнички. Всё тяп-ляп.

— Не ожидали, что кто-то будет копать… Теперь разделяемся. Бери машину, отправляйся в Чабанку. Шоферу скажешь, мол, это нужно для отчета. Что искать, знаешь сама. И займись тамошним персоналом. На всякий случай.

— Без тебя бы не сообразила, — буркнула грубая Корина.

Вышли из анатомического театра на Наримановскую, бывший переулок Велиховского. Когда-то, первокурсником медицинского факультета, Абрамов частенько бывал здесь. Будущих хирургов учили «кромсать мясо», как это называлось на студенческом жаргоне. Эхе-хе. Жизнь обучила другой хирургии и другим операциям, а уж мяса-то накромсано…

Зинаида не прощаясь села в машину. Абрамов пешком отправился в губкомовскую гостиницу «Империал», где разместили вдову. Идти до улицы Лассаля, бывшей Дерибасовской, по прямой было недалеко — через Софиевскую, но Абрамов нарочно пошел пустыми переулками, и, разумеется, сзади обнаружился некто в серой кепке. Дистанцию держал грамотно, на повороте сменил головной убор — напялил тюбетейку. Приглядывает за московским гостем Карл Мартынович. Ну-ну.

Вдова героя Ольга Петровна, 1893 г.р., член ВКП(б), была такой, какой полагается быть женщине с животом чуть не до носа, ошарашенной страшным поворотом судьбы. Сидела на кровати, пристроив разбухшее чрево между раздвинутых коленей, смотрела в пол. Волосы, стриженные в точности, как у Зельмы, фасон «рабфаковка», свисали паклей.

— Товарищ Котовская, — тихо позвал губкомовец, проведший посетителя в номер «люкс». — К вам товарищ из Москвы.

Женщина подняла лицо. Оно было опухшее, глаза смотрели воспаленно.

— Из Москвы, — повторила вдова. — Мы недавно были в Москве. Если бы Гриша послушался врачей и остался… Почему я не настояла? Это я во всем виновата!

— Почему он должен был остаться в Москве? — быстро спросил Абрамов, видя, что она сейчас разрыдается.

Вопрос помог — Котовская смахнула слезы, стала отвечать.

— У него были боли в желудке. Подозрение на спайки. Товарищи из кремлевской больницы настоятельно рекомендовали лечь на операцию. Гриша — ни в какую. Лучше, говорит, отправьте меня в дом отдыха, само пройдет. Я медик, я должна была его убедить… Если бы мы не оказались в этой проклятой Чабанке…

Все-таки завыла.

Не отучи жизнь Абрамова от жалости, как и от всех других вредных эмоций, он бы расчувствовался. А так лишь придал бровям скорбность и зачитал соболезнования.

— От кого это? — глухо спросила Котовская. — А, от товарища Зиновьева…

Внезапно вскочила:

— Передайте товарищу Зиновьеву, что Зайдер врет! Он сам мне признался! Прибежал, когда я рыдала над Гришей, бухнулся на колени! «Это, кричит, я его убил! Простите коли можете! Мне враги мирового пролетариата заплатили!» Надо было мне его за шиворот взять, вытрясти кто именно! А я, дура, закричала: «Вон! Вон отсюда!» Он и убежал. Его за дверью взяли. А про Розу свою, проститутку, это он после врать стал! Чтоб от расстрела уйти! Никогда Гриша мне не изменял! Он на других женщин вообще не смотрел! У нас знаете какая любовь была!