Винчестер
Шрифт:
– Тили-бом, тили-бом, загорелся Кошкин дом, - прозвенел в полумраке детский голос, - и все умерли.
Высохшее тельце скатилось на пол и неспешно поднялось на ноги. Я попятился, уперся спиной в стену и вдруг провалился в неожиданно открывшееся сзади пространство, растянувшись на чем-то холодном и мокром. В глаза, привыкшие к темноте комнаты, ударил огромный белый день. Я зажмурился, встряхнул головой и осторожно приоткрыл веки.
Вокруг леденела застывшая под мерзлым снегом площадь, по которой медленно двигались черные фигуры. Некоторые сжимали
Других цветов здесь больше не было. Черный и белый.
Мертвая стояла в нескольких шагах от меня. Лютый ветер трепал длинный подол и единственную прядь волос над маленьким сморщенным ухом. Она склонила голову на плечо и сделала неровный шаг ко мне, выгнувшись сломанной куклой.
– Давай играть.
Черные люди на площади остановились и все как один повернули ко мне остывшие лица.
- Давай играть. Мне скучно. Здесь никто не играет…
Я сглотнул сухой ком, пытаясь унять нервную дрожь в пальцах.
- Мама умерла. Когда фашисты подошли к городу. Переживала и умерла. А сестра сказала: давай играть в мертвых. И подушку на лицо. На антресолях меня спрятала и тряпками закидала. Чтобы мои талоны на хлеб получать. Это я потом узнала. В зеркалах.
Она приближалась, покачиваясь из стороны в сторону.
- Давай играть, - требовал голосок в моих ушах, - давай играть в мертвых…
Страха больше не было. Я присел перед ней на корточки, и когда холодные пальцы сцепились на моей шее, крепко прижал ребенка к груди. Ее память ударила в мозг, словно ослепляющий кулак.
Мама, Солнце, Старшая Сестра, Лимонное Дерево на всегда жаркой Кухне, Детский Мир и Огромный Красный Слон В Желтых Тапочках, теплый и шерстяной, его обнимать перед сном, зарывшись лицом в уютный теплый бок, а по воскресеньям - в парк, где залитые светом аллеи под великанскими старыми кленами и карусели с креслицами на цепочках, они взлетают так высоко, что захватывает дух, а глаза слезятся от ветра из громадного синего неба, мир сливается в счастливую круговерть, и в нем всегда ждет молодая смеющаяся мама в светлом плаще, а потом домой, домой, домой!!
– по узким ленинградским улицам, и кажется, что так будет вечно, пока не приходят Ужас и бесконечная зимняя ночь по ту сторону Зеркала.
Эта темень разливается по моим венам, как жидкий лед, сжигая изнутри, но я лишь крепче сжимаю зубы.
– Ночи больше нет, - шепчу я ей на ухо, - я забрал ее у тебя. Ты можешь идти домой.
Бледная девочка с пухлыми губами и густыми каштановыми волосами доверчиво прижимается ко мне, и когда мы вместе оборачиваемся на звук легких шагов, нам улыбается молодая женщина в светлом плаще. Она идет из другого времени года, назло здешней черно-белой зиме, берет за руку дочь, и они уходят с холодной площади прочь, чтобы никогда сюда не вернуться.
Снова очнувшись на скрипнувшем диване, я оглядел залитую утренней серостью комнатку. Под антресолями
Завернув на удачу за угол, остановился.
На пятом этаже длинного угрюмого дома с одиноким балконом светилось окно. Свет был неярким, дрожащим, словно от факелов или множества свечей.
Я машинально почесал затылок. С одной стороны, если там кто-то живет, это отличный шанс узнать, как отсюда выйти на Петроградку. С другой – прекрасный случай попасться в лапы неизвестному существу, обитавшему в этом доме.
Пока я судорожно пытался принять решение, створка освещенного окна распахнулась.
Из окна свешивался голый по пояс парень с длинным рыжим хаером.
- Хавка есть? А то свин мучает, спасу нет, - человека явно не интересовала ни моя личность, ни обстоятельства моего визита, - есть - поднимайся. Нет – проходи.
Я вспомнил про две пачки соленых галет в нагрудном кармане.
- Заходи, дорогой, - голос незнакомца потеплел, - а то я думал, до завра кони двину. Поднимайся на пятый, квартира 17.
Я осторожно поднялся. Парень терпеливо дожидался меня у распахнутой двери. Худое веснушчатое лицо, футболка с Бобом Марли, обрезанные по колено джинсы: мой новый знакомый напоминал вечного студента-раздолбая из общаги.
- Вот, - я протянул галеты.
- Как звать-то? – спросил человек, бережно принимая дань.
- Артур. А тебя?
- Неукачаев моя фамилия. Можно просто Лис.
Мы прошли темный длинный «предбанник» огромной квартиры. Я оказался в просторной звонкой от пустоты комнате. Топчан у стенки, большой разноцветный кальян посередине и дымящиеся палочки благовоний, натыканные повсюду на маленьких подставках – вот и все что в ней было. Да и на стенах приклеенные бумажки с какими-то фразами, написанными от руки. Из-за палочек в квартире тяжело пахло магазином благовоний.
- Зачем тебе столько?- я кивнул на коптящие тычинки.
- Кастанеда сказал, это Ночных Тварей отпугивает. Так они сюда не суются.
- Кастанеда?
- Ну да. Он меня сюда и притащил, кстати…после передоза… Сначала я подумал, что все, в аду… А потом на кухню пошел, а там такое…
- Что?
- Пойдем, покажу!
На кухне Неукачаева густо колосилась конопля. Некоторые стебли доставали уже до высоченного потолка, больше похожие на толстые стволы зрелого бамбука. Мясистые листья чуть покачивались от оконного сквозняка.
Лис сиял.
- Я в раю, чувак, ты понял? Я в раю!
Он кивнул на зеркало над рукомойником.
- Это Кастанеда помогает каннабис растить. Без него вся рассада бы накрылась.
- Понятно, - протянул я, решив подождать с расспросами.
– А еду где берешь?
- У диггеров с Петроградки.Они под землей бункеры вскрывают. Я им траву – они мне сухпайки. Все по-честному.
- Слушай, - сказал я, - а ты среди них девушку по имени Искра не встречал? Рыжая, зеленые глаза…