Винки
Шрифт:
— «Мысленно отрицайте каждый недуг… Преодолейте страх, обратившись к божественному Разуму».
Разум Мари приказал ее стеклянным зрачкам помутнеть от скуки. Ночью она решила, что отныне будет зваться Ртом. Каждый раз, когда Рут произносила «Мари», медвежонок мысленно выкрикивал «Рот», чтобы стереть из памяти имя того бедного медведя, который не в состоянии ответить. «Обуздайте свои пристрастия…» «Рот, Рот, Рот», — размышляла теперь она, пытаясь почувствовать своим зашитым ртом, как это произносится. На секунду она почти поверила в то, что ощутила это, но на самом деле эта игра начала ей
Мари сама ощущала себя так, будто ее задушили и разрушили. Эти поучения были словно обои этого дома. Казалось, Мари вдруг увидела в этом витиеватом узоре лицо чудовища, злое и отвратительное, с волосами мышиного цвета, как у матери, и грустными, глубоко посаженными глазами, как у отца, — Отче наш, Матерь Божья…
К счастью, Рут отложила книгу как раз в этот момент, и образ рассеялся.
— Понемногу каждый день, — сказала Рут, и у медвежонка отлегло от сердца. Затем она взяла Мари на руки и принялась шепотом мечтать о том, как она будет играть в оркестре, когда вырастет, и обо всем том удивительном, что ей еще предстоит сделать в жизни. Дыхание девочки так же приятно щекотало слух Мари, как и услышанная музыка. Оно привело медвежонка в состояние лихорадочного предвкушения, причем не только будущего Рут, но его собственного.
— Но бесполезно докучать ему этим, — неожиданно предупредила девочка, имея в виду своего отца. — Посиди-ка здесь тихонько, — сказала Рут, кладя Мари, и побежала на улицу играть. Мари же стала прислушиваться к каждому слову, к каждому звуку, раздававшемуся в доме. Концерт сделал ее уши еще более чувствительными. Она обнаружила, что может многое слышать, если сосредоточится: воду, выплескивающуюся из поддона холодильника, когда Джон нес его к раковине, редкие слова врача, навещавшего маму по поводу ее головных болей: «Психическая дисфункция… внутренняя инфекция… внутренние ядовитые испарения…»
В тот вечер, когда папа вернулся домой с работы, Мари сомневалась, сможет ли Рут удержаться от разговора о своем заветном желании. Девочка заговорила об этом не сразу, а во время ужина, сболтнув:
— Папа, можно мне играть на скрипке?
Мари, сидевшая наверху, вздрогнула. Листья тополя, что рос за окном, казались темными, словно бархат.
— Посмотрим, — медленно проговорил отец.
Мари и раньше слышала от него подобный ответ. Возможно, в этот раз он на самом деле собирался подумать. Мари не знала наверняка. Она ждала с еще большим нетерпением. Казалось, ее собственная судьба, ее собственные желания тоже заигрывали с ней, отказываясь дать ответ.
Из столовой доносился стук вилок о тарелки.
— Если бы у меня была скрипка, — мечтательно промолвила Рут, — я бы играла Бетховена, Моцарта и еще Гайдна.
— А… хм… — вырвалось у отца.
Тон его голоса не изменился, но казалось, Рут не в состоянии остановиться.
— Я буду играть с Чикагским симфоническим оркестром, и я буду сидеть вместе с остальными скрипачами, и…
— Конечно, Айки, — прибавил брат, и все засмеялись.
Мари испытывала свое привычное чувство возмущения, но, когда после ужина Рут поднялась наверх, девочка ничуть не казалась расстроенной. В общем, она выглядела совершенно невозмутимой. Медвежонок внимательно наблюдал за ней, когда она достала карандаши и принялась рисовать скрипку. Мари хотелось знать, каковы были ее желания теперь. Если бы человек желал чего-либо по-особому, особенно сильно, мог ли он получить желаемое?
На
— Неплохо, — сказала Рут сама себе. Она криво забила гвозди, погнув их, но не обратила на это никакого внимания. Обычно же она беспокоилась из-за подобных вещей. Мари продолжала внимательно следить за ней. По четыре кнопки на обоих концах, к ним Рут прицепила резиновую тесьму — и объект готов. Рут провела рукой по одной из тесемок — и раздался приглушенный звук определенной высоты.
У Мари зазвенело в ушах. Предмет, обретший форму у нее на глазах, был лучше настоящей скрипки. Сделанный из старой рухляди, квадратной формы, вместо того чтобы иметь плавные изгибы, он был лишь идеей скрипки, то есть сущностью желания. Рут стала бренчать по резиновой тесьме, которая, к радости Мари, издала несколько звуков, не имеющих никакого отношения к музыке.
— Послушай, Мари, — сказала девочка, взяв скрипку за шейку. Она неуклюже положила ее квадратный корпус себе под подбородок, а другой рукой высоко подняла вторую палочку. Театрально выдержав паузу, Рут одним искусным движением провела палочкой по резиновой тесьме.
Импровизированные струны в ответ на прикосновение неряшливо забренчали, и древесина самодельного смычка царапнула корпус.
«Еще! — подумала Мари. — Еще!»
Рут попыталась еще раз с таким же усердием. Уверенность взмахов ее смычка, неутешительные звуки, которые он издавал, — от всего этого между глаз Мари словно пробежал электрический заряд Скхх! Чщщ! Шж!
Но затем Рут опустила свое творение, нахмурив брови. Очарование момента исчезло. Она не плакала, но, очевидно, была расстроена. Мари не понимала. Неужели Рут рассчитывала, что эта скрипка будет играть?
Рут снова нахмурилась, но теперь уже сильно скривив брови. Она снова положила скрипку себе под подбородок и принялась играть. На этот раз Рут водила палочкой по струнам слегка, так что инструмент едва издавал звуки, и раскачивалась вверх-вниз, печально улыбаясь. Она смеялась над своим творением, и это несколько огорчило Мари. Вскоре Рут принялась кружиться, делая вид что играет, и закрыла глаза. Теперь она мурлыкала мелодию, в конце концов, это уже было по-настоящему.
— Что это? — пренебрежительно задала вопрос Хелен.
Вечером Рут принесла портсигар наверх.
— Ничего, — ответила она, кладя свое творение на комод, а рядом с ней — Мари.
Хелен отложила книгу и подошла к комоду, злобно улыбаясь.
— И этим ты занималась весь день?
— Нет, — угрюмо ответила Рут.
Хелен дернула за одну из резиновых тесемок.
— Джон! — выкрикнула она и побежала к брату. — Посмотри, что сделала Рут — скрипку!
— И что из этого? — раздалось в ответ от Джона. Сегодня он был выше всего этого, он был слишком взрослым, чтобы беспокоиться из-за того, что делали его сестры.