Винки
Шрифт:
— Эй! — окликнула прибывшая тощая женщина с рыже-седыми волосами и миловидными очками, какие носят старушки. К этому моменту она была единственной белой заключенной, которую Винки здесь встречал. — Презент! Домашняя трепка!
Тяжелая книга просвистела мимо морды медведя. Сквозь последовавший за этим смех помощник Финч прокричал что-то о «таком, как ты», и дверь снова захлопнулась.
Они наблюдали за медведем еще какое-то время, но вскоре Винки услышал, как их откуда-то позвал властный голос, и луг же из окна стала видна лишь белая стена коридора. В этой внезапной тишине Винки подошел к книге, поднял ее и увидел, что это был Коран.
—
Винки обрадовался, правда, совсем немного.
— Я не знаю, я думаю, что, возможно, все испортил.
Винки опечалился.
— Ну, не то чтобы испортил…
Винки обрадовался.
— Ну, может, и испортил. Не знаю… — Неудалый достал из портфеля большую катушку серебристого кабеля и вопросительно посмотрел на него.
— Ха, я удивлен, что они не забрали у меня это, когда я вошел сюда. Я хочу сказать, что приносить сюда вещи противозаконно, практически все противозаконно. — Он протянул кабель Винки. — Он вам нужен?
Медведь яростно покачал головой.
— Да, наверное, у вас нет причины для этого. — Он покраснел. — Гм, как бы то ни было, как бы то ни было, как бы то ни было…
Винки уставился на него.
— О да, мисс Фуа, мисс Фуа, гм, боюсь, что мог все испортить. Помощник прокурора сказал, что я чрезвычайно интересуюсь судьбой свидетеля. На это я ответил: «Угу, ничего, угу, подобного», а она сказала: «Зачем же вы тогда справлялись о ней?», и я сказал: «Да так», а она отвечает… — Этот рассказ продолжался еще очень долго, пока Неудалый рассеянно просматривал бумаги. — И наконец я сказал: «Гм, и где же теперь мисс Фуа?», и она ответила: «Ну, вообще-то мы уже собирались ее освободить, но теперь, похоже, не выпустим, я полагаю, нам придется допрашивать ее еще», и так далее и тому подобное, с этой своей улыбочкой — и все говорят, что у нее с главным прокурором, гм, вы понимаете… Гм, так, гм, как бы то ни было, я попытался сказать: «Гм, это, конечно же, очень несправедливо по отношению к мисс Фуа», на что она ответила: «Это не моя проблема», и я в итоге… Я немного погорячился. — Он вытащил вторую катушку кабеля из портфеля, пожал плечами и вернулся к бумагам. — Но теперь, когда я думаю об этом, гм, они, скорее всего, и не собирались освобождать ее. Да, они наверняка просто дразнили меня. Должно быть, это так, потому что они любят этим заниматься…
Винки думал, что вполне может расплакаться от разочарования и гнева, когда Неудалый вдруг оторвал взгляд от своего портфеля и его маленькие голубые мечущиеся глаза, как ни странно, замерли на мгновение.
— Я лишь надеюсь, что не ухудшил положение вашей подруги, — сказал он простодушно.
Теперь медведь не мог решить, стоит ли его простить или задушить.
— Гм, гм, гм, гм, — продолжал Неудалый. — Как бы то ни было, как бы то ни было… Так, как бы то ни было… Так, так, так…
Именем Бога, сострадающего и милосердного…
В то время как Винки пытался читать, помощница Винг и ее старушка-заключенная, которая успела заслужить определенные привилегии образцовым поведением, стояли у окна камеры, сложив руки и пародируя молитву.
— Полотенчатый, — пропела старушка, которую звали Рэнди.
Это началось в тот момент, как он сюда попал. Когда бы он ни брал в руки книгу, казалось, вот они, снова у окна, глумятся обе или одна из них, либо какой-нибудь другой охранник и другой заключенный. Винки с презрением отвернулся, но, как обычно, Рэнди начинала стучать по толстому стеклу ногтями,
Медведь вздохнул. «Что ж, у меня матерчатая голова, — думал он, — и что с того?»
Он пропустил несколько страниц и попытался сконцентрироваться. Во время многочисленных допросов главный следователь часто цитировал Коран, и казалось, он думает, будто медведь знает его весь и, более того, неверно его истолковывает, дабы оправдать преступления, в которых его обвиняют. Винки не проявлял к этому никакого интереса и не реагировал на подобные доводы, однако сама книга пробудила в нем любопытство. Она являлась единственным, что ему было позволено читать, и все же каждый раз, когда он открывал ее, у него вырывалась насмешка. К сожалению, книга эта была сложна для понимания, и Винки удавалось не столь много прочитать к тому моменту, когда от полной неразберихи у него начинали слипаться глаза.
Неужели вы считаете, что войдете в райский сад, не пройдя через испытания тех, кто покинул сей мир до вас?
— В общем-то да, — пробормотал медведь несколько обиженно. — А почему нет? — Он подумал: «Кроме того, что если ты уже побывал в райском саду и потерял его? Возможно ли было вернуть его, если пройти через новые испытания? Если это так, почему же их так много?» — Возмутившись, Винки снова пропустил несколько страниц.
…Когда Господь решает что-либо, Господь говорит: «Да будет так!», и его воля выполняется.
Винки закрыл глаза и открыл их снова. Слова прошлись по нему, словно нож. Ведь если это и вправду было так: если Господь решил, что Винки будет жить, — тогда почему? Для чего он даровал медведю свободу и тут же ее отнял? Не лучше ли было бы совсем не иметь надежды?
— Ака-мака ха-му! — выкрикнула Рэнди на «арабском». У помощницы Винг вырвался смех, похожий на лай.
Винки свернулся клубком у книги, чтобы его мучители не заметили, как он плачет.
Убедительно шурша мантией, судья спешил из своего личного кабинета в зал суда.
— Всем встать! — Церемония его приветствия была единственным мгновением дня, от которого судья получал удовольствие. В абсолютной тишине он поднялся по трем ступенькам к своему величественному креслу…
— Ваша честь, гм, ваша честь, позвольте заверить вас… — начал Неудалый.
— Заверить меня в чем? — спросил судья, основательно сбитый с толку. — Советник, я даже еще не заговорил. — Он присел на кресло, напустив на себя раздраженный вид.
— О, конечно же, судья, я извиняюсь. Это, это все выражение вашего лица… Я воспринял его так, будто вы желаете что-то заявить…
Прокурор и его любимая помощница едва сдерживали смех, а судья несколько раз ударил молоточком.
— Советник, — обратился он к Неудалому, — теперь я начну. Затем продолжите вы, основываясь на том, что я скажу. Понятно?
— Да, конечно, судья, да, о да, естественно…
Судья снова ударил молоточком.
— Так, на чем мы остановились? — Он раздраженно потер таза, но не для того, чтобы на минуту забыться, а для того, чтобы не видеть этого высокого, худого, растрепанного Неудалого, который стоял перед ним с таким жалким видом, будто на самом деле предстал обнаженным перед самим Господом. От этого он чувствовал себя так, словно он сам, судья, стоял сейчас обнаженным перед лицом Бога. Представив то, как он, должно быть, выглядит сейчас на тазах у присутствующих в зале суда: свое розовое толстое раздраженное лицо поверх черной мантии, — он вздрогнул от неожиданного и странного смущения.