Virgo Regina

Ахэнне

— Зачем ты привез меня к себе? — смахивало на допрос. Доминик добавил улыбку.

— Почему нет?

Теодор взял его за подбородок:

— Не бойся меня, хорошо? Клянусь, я не сделаю тебе ничего плохого.

В горле комок. Нечестно — расцарапывать сердцевину, лучше бы ударил. Доминику захотелось разрыдаться, уткнуться в грудь спасителя, рассказать, почему не доверяет, я всю жизнь был один, я ни-что-же-ство, лишь так меня называли, и…

Он кивнул.

'Верю'.

Как скажешь.

— Вот и отлично, — Теодор погладил запястье, а затем отстранился, —

Пойдем, я покажу, где тебе спать.

Теодор уступил гостю спальню, невзирая на возражения (и желание того провалиться сквозь землю). Пожелал спокойной ночи и удалился. Доминик забрался с головой под одеяло, широкая и чересчур мягкая кровать пугали, почему-то снова захотелось домой. Там побои и презрение — понятно, объяснимо.

Доброта — нет.

В заботе о чужом нет логики.

Он перевернулся на спину и пялился в потолок. Ночник в форме ракушки слабо подмигивал лиловым, будто колыхались волны на отмели. Доминик поразмышлял еще немного, но ракушка и волны слились в желе, а мысли раздробились, как песок от воды.

'Позже. Потом. Завтра. Наверное'.

Эдвин. Только ему среди ночи взбредет идея вытащить свою… игрушку и 'поразвлечься'. Можно привыкнуть. Столько раз твердил себе — привыкнуть, привыкнуть, тягучее мокрицыно слово, от него захлебываешься тоскливой гнилью.

Эдвин. Другой. Его 'банда' поодаль, похожие на соляные столпы, тусклые лучи протекают сквозь кристаллики.

— Пожалуйста, — привычно просит Доминик.

Эдвин смотрит на него, и жертва кричит, но не от ужаса пред расправой. Лицо Эдвина набухло, словно у утопленника, из пустых вырванных глазниц струится что-то черно-оранжевое. Гнилые апельсины, предполагает Доминик.

— Ты думал уйти? — шепчет Эдвин. Голосом Альтаира, госпожи…Королевы?

— Ты думал сбежать? Глупец!

Доминик сжимается в позу зародыша, он и есть зародыш — кровавее влажное существо. Выкидыш. Больше не дадут выжить.

В руках Эдвина-госпожи-Королевы — стальной прут. Прут светится серебристо-алым, будто чумная луна. С него капает черное.

Стальные пауки. Сожрут. Изгложут.

Пожалуйста, нет…

— Что случилось?

Доминик рывком сел на кровати. В спальне кто-то был, но не Эдвин и не Королева. Всего лишь Теодор. Очень встревоженный Теодор.

— Н-ничего.

— Ты кричал. Я думал, что-то случилось.

Теодор сел на угол кровати. В одних плавках с веселеньким пестрым рисунком элитник смотрелся комично, Доминик едва не хихикнул. Вместо этого спрятался под одеяло с головой.

— Кошмар приснился, — честно объяснил он.

— Понимаю, бывает, — серьезно кивнул Теодор, и вновь сократил промежуток между собой и Домиником, точно проверяя — цел ли гость. А то мало ли. С кровати, например, свалился да шишку набил. Доминик слышал его ровное дыхание и цветочный аромат какого-то шампуня. Наверное, долго сушить такие волосы, подумал он некстати, и так же некстати потянулся к нему.

Коснулся.

Отдернулся.

— До сих пор боишься? Я вроде не кусаюсь.

Нет, Доминик не

боялся. Именно это тревожило, до сих пор ни единое существо не было абсолютно безопасным для (ни-что-же-ства) него.

У Доминика нет причин доверять, и потому прикосновение — и едва ли не маниакальная тяга прижаться, обнять Теодора, пожаловаться ему, — неправильна.

'И…?'

Теодор пододвинулся ближе. Из-за полумрака он казался еще выше и тоньше, но Доминик знал, что хрупкость обманчива; не всякая сила рекламирует себя.

'Я… понравился ему?'

Идиотская мысль, но Доминик вспомнил зеркало.

(ни-что-же-ство)

Или нет?

— Мне уйти? — осведомился Теодор; разделяло их менее десяти сантиметров.

— Пожалуйста, — о, избитое слово, но Доминик будто оживил его заново, — не уходи.

Голос его дрожал, глаза щипало. Он сглатывал, дабы не выдать себя. Стыдно. Мы едва знакомы…он спас меня, он заботится обо мне, впервые. Я не привык. Я могу привыкнуть.

Это пугает.

Или нет?

Теодор притянул его к себе. Доминик втянул воздух, уткнулся в плечо и стал быстро-быстро говорить — рассказывать про себя, про Эдвина, про издевательства. Об убитом Камилле и побеге тоже.

Умолчал лишь о Королеве.

— Теперь ты можешь вернуть меня госпоже, — завершил он, всхлипывая. Разревелся, черт подери. Слабак.

Он осознал, что Теодор не просто слегка обнимает его. Гладит по спине, стирает слезы с щек и уголков губ. Сам же Доминик вцепился в неожиданного слушателя, как одинокий ребенок в подобранную на дороге игрушку.

Забавно.

Теодор прикоснулся ртом к губам Доминика словно случайно, словно подбирая очередную слезинку. Доминику оставалось лишь ответить — неумело, неловко, — на этот недо-поцелуй, и когда он вырос и расцвел, когда Теодор с жадной аккуратностью захватил новую 'территорию', Доминик и думать забыл противиться.

Зачем, в самом-то деле?

Это не больно. Не плохо.

— Тсс, — шепнул Теодор на ухо, — Я тебя не дам в обиду. Обещаю.

(Только доверься, да?)

Доминик и так доверял. Настолько, что когда руки Теодора очутились под одеялом и сжали его, не возникло желания удрать и забиться в темный угол…

Наоборот.

Теодор стиснул его плотнее, дотронулся губами до плеча. Щекотали рассыпавшиеся волосы.

Доминик прикрыл веки, часто дышал, гладил Теодора. От прикосновений (под одеялом, как целомудренно) — потихоньку 'поплыл', расслабился. Одеяло съехало на пол, будто удрало белое привидение. Доминик лег на спину, чтобы Теодор очутился сверху.

— Больше не боишься? — прошептал тот.

— Нет, — Доминик улыбнулся.

'Я хочу видеть его лицо'.

Совсем непохоже на то, что с ним делали Эдвин и остальные.

Оказывается, можно без боли.

Может быть хорошо.

*

Утром — вернее, радужные капли-часы доложили 'пополудни', Доминик проснулся от тишины. Просыпаться от тишины — самое странное, алогичное и далеко не всегда приятное пробуждение; он затряс головой, складывая в целое мозаичные куски с общим заглавием 'Вчерашний день'.