Вирус
Шрифт:
– Дмитрий Степанович! Вчера вы упоминали Эверетта?
– Ну?
– выпятил подбород профессор.
– Это тот, который работал над теорией игр?
Медведев неторопливо налил себе чай. Сел за стол, сделал большой, обжигающий глоток горьковатого напитка и только тогда кивнул, соглашаясь:
– Именно! Хью Эверетт Третий! Вот только теорией игр он ублажал генералов и набивал карман деньгами. А в историю науки миллионер-программист вошел как создатель квантовой теории «Фрактала времен». Его «Хронодендрид» разрушил основной парадокс квантовой механики.
– Профессор, я не очень силен в обычной механике,
Медведев понимающе взглянул помощнику в глаза и продолжил:
– В ней мало кто силен. Парадокс квантовой механики заключается в том, что уравнения, описывающие поведение элементарных частиц, допускают их нахождение одновременно и слева, и справа, и спереди, и сзади! И эти уравнения работают. По ним рассчитали миллионы нужных, не очень нужных, и даже совсем не нужных вещей - атомную бомбу, например. Это и есть основной парадокс квантовой механики: почему уравнения говорят об одном, а при наблюдении частица находится лишь в строго определенном месте? В одном месте, а не одновременно во многих. Эверетт разрешил этот парадокс, допустив, что частица находится в этом месте - скажем, слева - только для наблюдателя этого мира, который далее развивается сообразно местонахождению данной частицы. В это же время та же частица может находиться и находится в другом месте - например, справа. Другое местонахождение частицы - другой наблюдатель, другой мир. Множество миров, очень похожих друг на друга, отличающихся только положением данной частицы. Каждый такой мир - ветвь Древа Времен, предложил Эверетт. Каждый такой мир развивается после ответвления от Древа уже по своим законам, сообразно положению наблюдаемой частицы.
Профессор замолчал, попивая чай и давая собеседнику время переварить услышанное, и лишь после долгой паузы продолжил:
– Природа, создав множество миров, должна была позаботиться о возможности взаимодействия их между собой.
– Вы считаете, что обезьянкой, прыгающей по веткам этого древа времен, должен стать человек? Славка, например, или Дмитрий?
– Пугачев раздраженно грохнул кружкой об стол, расплескав остатки чая.
– Не уверен на все сто, но возможно, что они являются предтечами тех, кто будет способен это делать, - Медведев удовлетворенно крякнул, вливая в себя очередной глоток божественного напитка.
Он прислушался к внутренним ощущениям, подумал: «Без сомнения, мысль достойна дальнейшей проработки. Впрочем, чай тоже неплох».
– Мы ходим по краю обрыва. Я имею в виду человечество как вид, - уточнил Медведев и, замечая непонимание собеседника, продолжил:
– Любой внешний фактор может опрокинуть человечество в бездну небытия - будь то вирус гриппа, СПИД, глобальное потепление или похолодание, вспышка на солнце. Существует множество причин, способных устроить нам глобальные похороны.
– А я думаю, до этого оно уничтожит самое себя, доказывая, чей бог главнее в небесной иерархии, у кого корни глубже, кожа белее... или чернее, - зло возразил Иван.
Он понес кружку в мойку и на ходу закончил:
– Мир, в котором информация о событии важнее и реальнее самого события, обречен погрязнуть во лжи и погибнуть.
– Ваня! Тебе не кажется, что мы сейчас похожи на две старые задницы, шлифующие скамейку у подъезда? Все плохо, все очень плохо, хуже не бывает, но предчувствие -
– неожиданный звонок телефона вынудил Медведева прекратить размышления именно в тот момент, когда...
Хотя сейчас он уже не помнил, о чем хотел сказать. Он забыл обо всем на свете: экран высветил самое лучшее в мире имя.
– Здравствуйте, Галочка, - радостно пропел Медведев.
Трубка секунду помолчала и незнакомым мужским голосом бесцеремонно спросила:
– Вы кто?
«Ни здравствуйте, ни до свидания... хамовато, однако», - Медведев мгновенно раскалился, приготовившись выплеснуть на невидимого собеседника раздражение, копившееся все утро. Но тот, словно почувствовав свою ошибку, постарался смягчить ситуацию.
– Представьтесь, пожалуйста!
– попросил он.
– Зови меня Джон, приятель!
– пробасил молодой скуластый американец. Улыбаясь, он достал из-за спины большую бейсбольную биту и, хищно оскалившись, двинулся к жертве: не столь молодому и менее угловатому азиату. Сорок первая (или сто сорок первая) жертва громко закричала.
– Анатолий, выключи ты этот бред, - попросил Дмитрий, сканируя ближайшие квартиры в поисках подходящего компьютера.
– Тебе не нравятся ужастики?
– скучно, словно смотрел учебную программу по математике, спросил Анатолий, не отрывая взгляда от экрана телевизора.
– Можно подумать, тебе нравятся. Информации - ноль, эмоций - никаких, актеры - бездари. Если мне понадобятся острые ощущения, почитаю русские народные сказки или выйду погулять на улицу, где страстей человеческих не меньше, чем в любой страшилке.
Для того, чтобы показать ужас смерти, не обязательно лить ведрами краску на головы зрителей. Достаточно одной капли настоящей крови, - неохотно ответил Дмитрий, продолжая поиски сети.
– Главное в этом вопросе - чтобы эта капля была твоей, именно твоей крови. Тогда будет страшно тебе, а не актерам фильма. Не по сценарию страшно, а по-настоящему. Зрелище телевизионной крови - сомнительное развлечение. Телевизионный онанизм. Ощущение есть, а вот остроты - никакой.
– Дмитрий, тебе лет двести можно дать по твоим рассуждениям. Постоянно ворчишь, как старик.
Из компьютеров, через которые Дмитрий мог подключиться к Интернету, поблизости был только ноутбук Пугачева-старшего.
Дмитрий расслабился, пытаясь различить происходящее в квартире этажом ниже. Сменил диапазон восприятия и тут же почувствовал пульс человека.
Непонятно каким образом, но Дмитрий понял, что перед ним Славкин отец, точнее... Тьфу ты!
Вид жидкости, просачивающейся в желудок по запутанному кишечному тракту, - тошнотворное зрелище.
Кому, скажите, понравится сложное переплетение внутренностей со всем их содержимым, как бы подсвеченных изнутри?
Дмитрий попробовал сменить угол зрения, стараясь иначе взглянуть на картинку, почувствовать ее. Мгновенно изменилось восприятие. Мир обрел цвета, стал более четким, и Потемкин тут же обнаружил еще одного человека, в котором узнал профессора.
Медведев пылал всеми цветами радуги. Красный цвет возбуждения, переходящий в пурпур тревоги, оттенялся фиолетовым мраком раздражения. Невероятное возбуждение, страдание и злость - все это чувствовал сейчас Дмитрий, причем не только чувствовал, но и видел.