Витч
Шрифт:
Последний вопрос слегка выбивался из общего ряда, но интуитивно Максим чувствовал, что связь тут какая-то есть.
Зонц кашлянул.
— Понимаете, Максим… Это не совсем телефонный разговор. А вообще… минэ нравится, что ви задаете вапросы.
Последнюю фразу Зонц произнес с грузинским акцентом, как Сталин.
«Шутник, бля», — подумал Максим с раздражением, решив, что пришло время проявить решительность. Он был разозлен своим нынешним невнятным положением, отсутствием контакта с бывшей семьей, одиночеством и еще кучей вещей и теперь пользовался этой накопленной злостью как аккумуляторными батареями. Знал,
— Вопросы вопросами, но хорошо бы еще получить на них ответы. Пока я не получил ни одного. И, честно говоря, мне это очень не нравится.
— Но вы же видите — я вам сам позвонил. А ведь мог бы и не звонить вовсе. Вы бы меня и не нашли никогда. Разве нет? А раз звоню, значит, готов ответить на ваши вопросы.
— Но не по телефону? — полуутвердительно спросил Максим.
— Но не по телефону. Вы дома?
— Пока нет, но буду через полчаса.
— Вот и отлично. Я заеду к вам через час.
Максим хотел возразить, что, мол, не рассчитывал на такое быстрое решение проблемы, но в трубке уже были короткие гудки.
«Сам напросился, правдолюбец, блин», — отругал он сам себя и вошел в метро.
Зонц явился ровно через час, как и обещал.
— Милая квартира, милый дом, — сказал он, снимая плащ и оглядывая прихожую Максима.
— И в чем же милость дома? — мрачно поинтересовался Максим. Злость уже прошла, но инерция осталась.
— У лифта внизу висит объявление, не видели? «Товарищи жильцы! Кто спер кадку с пальмой из подъезда? Верните на место». А в самом лифте напротив каждой кнопки с номером этажа от руки нарисованы совершенно другие цифры.
— Объявление висит уже год, а панель с кнопками просто от другого лифта поставили.
— Замечательно, — восхищенно произнес Зонц. — Это лишний раз подтверждает, что реальность в России всегда обманчива и двойственна. Мне разуваться?
— Да не надо, — махнул рукой Максим. — Можно прямо так. Туда, на кухню.
Зонц послушно кивнул и двинулся за хозяином по коридору.
— Кофе, чай?
— Не, не, — замотал головой Зонц. — Мне чай. Кофе я и так на работе пью все время.
— Как скажете.
Максим приготовил себе кофе, а затем поставил чашку с кипятком перед Зонцем, мотнув головой в сторону пиалы с кучей чайных пакетиков и сахара.
— Берите. Чай, сахар.
— Спасибо.
Зонц опустил пакетик в чашку, задумчиво проследил, как тот тонет, а затем поднял голову.
— Ну, я готов.
— В смысле? — смутился Максим.
— Задавайте ваши вопросы.
— А… Ну, собственно, он один: что произошло с При-вольском и при чем тут я?
— Это два вопроса, — спокойно заметил Зонц, выуживая ложкой промокший чайный пакетик.
— А у меня лимит? — разозлился Максим.
— Ну что вы, — добродушно сказал Зонц. — Впрочем, позвольте, я начну издалека.
— Надеюсь, не с древних греков?
— У вас сегодня прямо приступ сарказма, — улыбнулся Зонц, но эта улыбка вкупе с холодной синевой глаз быстро превратилась в довольно-таки неприятный оскал, и Максим подумал, что слегка перегнул палку.
— Извините, — сказал он тихо и отхлебнул кофе.
— Несмотря на все пространные теории Гусева, говорящего об относительности, плевках в супе, если помните, и прочей ерунде, реальность такова, какова она
— Это какие?
— Ну как. Государство, народ, интеллигенция. Наш неизменный любовный треугольник. Но мы никак не можем определиться, кто чем должен заниматься.
— Вы действительно начали издалека. Надеюсь, до моего вопроса мы сегодня дойдем?
— Дойдем, дойдем, не переживайте. Мы находимся в неком замкнутом круге. Вот народ получает себе правителей.
— Выбирает.
— Это все видимость, — поморщился Зонц. — Заслуживает, если уж на то пошло… Что заслуживает, то и получает.
— Ну хорошо, — согласился Максим, хотя ему очень не нравилось слово «получать» — как будто правителей рассылают по почте бандеролью.
— Короче, народ получает себе правителей. Что делают правители с интеллигенцией? Правильно, приручают. Интеллигенция, лишенная остроты бытия, развращается, становится зависимой и теряет свое лицо. Вслед за интеллигенцией, поскольку сознательная часть народа вольно или невольно ориентируется на нее, обезличивается и народ. Обезличенный народ превращается в стадо и выбирает себе очередного правителя, которого заслуживает и который приручает…
— Но ведь есть же демократические страны. Там правителей, может, тоже заслуживают, но они никого не приручают.
— А это просто иная форма замкнутого круга. Ведь народ способен точно так же развратить и приручить интеллигенцию, как и государство. В итоге начинается стремительное движение вниз по спирали. Обезличивается интеллигенция, пытающаяся угодить народу. Обезличивается народ, подминающий под себя интеллигенцию.
— Прямо мания безличия по Блюменцвейгу.
— А так и есть. Только Блюменцвейг хотел перевести это в какую-то бытовую плоскость — диагнозы ставить какие-то, ВИТЧ, шмитч, глупость, короче. А я говорю о том, что надо вывести интеллигенцию из этого круга-треугольника. Пусть государство занимается народом, а народ — государством. А интеллигенция должна заниматься самой собой. Только тогда она будет независимой и свободной. Как это, собственно, и происходит в прогрессивных демократических странах. Потому что пока она находится в связке с народом или государством, борется ли она за или против, неважно, она вредна. Когда служит самой себе, полезна. Вы ведь человек эрудированный. Вспомните, в чем был гений Пушкина, точнее, одна из сторон его гения. Что он первым публично положил с прибором, простите за выражение, на государство и народ. Вспомните:
Иная, лучшая потребна мне свобода: Зависеть от царя, зависеть от народа — Не все ль равно? Бог с ними. Никому Отчета не давать, себе лишь самому Служить и угождать…У меня довольно паршивая память на стихи и не менее паршивый уровень образованности, но эти строчки, как видите, я зазубрил, как «Отче наш». Все, все до единого пытались перетянуть его то на одну, то на другую сторону. И пуф! Нулевой результат. Но Пушкин опередил время. И ошибся страной. Потому что в России ничего не изменилось с тех пор. Поэт больше, чем поэт. Или меньше, чем поэт. А это все чушь. Поэт есть ПОЭТ.