Витч
Шрифт:
Вот мимо пробежали, виляя хвостом, две дворняги гигантских размеров — кажется, драматурга Ревякина (и как они у него плодятся с такой скоростью?). Проехал на велосипеде Куперман (зачем велосипед в крошечном Привольске?). Затем деловито прошли с хозяйственными сумками поэт Еремеев и актер Вешенцев. Они вяло кивнули майору. Майор вяло кивнул им в ответ. Вообще контакта с привольчанами он старался избегать. Не потому, что они ему были неинтересны, но он четко соблюдал дистанцию. Того же требовал от Чуева. Чтоб никакого панибратства. От охраны он ничего не требовал, так как она менялась чуть ли не
Химкомбинат к тому времени окончательно захирел и встал. Всех химиков перебросили на бактериологическое оружие. Новых отходов больше не привозили. Убрали и почти всю обслугу. Зачем она нужна, если привольчане сами могут справляться? Они научились не только продавать, грузить, убирать, стирать, но и даже управлять проектором в кинотеатре и вести бухгалтерию. Из «приезжих» остался только один повар, которого все почему-то звали дядей Васей, хотя он был не Васей, а Николаем. Но и то потому, что сам не захотел никуда уезжать. Просьбы привольчан о карцерах, крематориях и бараках Кручинин, конечно же, не выполнил и выполнять не собирался. Посчитал это просто временным помешательством, что-то вроде утрированного «стокгольмского синдрома». То есть мало того, что заложники (заключенные) становятся на сторону террористов (властей), но еще и требуют от последних, чтобы те их сурово наказывали за неповиновение. Правда, в данном конкретном случае аналогия с заложниками была не совсем уместна — привольчане, поняв, что их требования не будут выполняться, какого сами свели контакт с майором и лейтенантом на нет. Нельзя сказать, что это не тревожило Кручинина — все таки худо-бедно, но до этого он представлял (хотя бы со слов Ледяхина), чем дышит Привольск. Теперь же приходилось рассчитывать на собственное чутье и бдительность лейтенанта. Но за два года он так утомился разруливать мелкие конфликты и бытовые ссоры, что уже был рад, что его оставили в покое. Даже звонить родственникам к нему больше не ходили. А открытки перестали посылать еще в 81-м. Правда, не по доброй воле, а просто открытки перестали завозить. Письма по-прежнему были под запретом, хотя Кручинин искренне не понимал почему. Впрочем, начальству виднее.
Кручинин докурил сигарету и поднялся к себе в кабинет. Разморенный первым весенним теплом Чуев спал, положив голову на стол. Проходя мимо, майор легонько стукнул костяшками пальцев по столу.
— Не спать, лейтенант.
Тот вздрогнул и вскочил, испуганно вращая сонными глазами.
— Виноват, товарищ майор. Э-э-э! Товарищ майор, погодите…
— Что?
— Я это… не знаю, нужно это или нет, но вы сами просили докладывать…
— Ну, не томи уже.
— Я не могу сказать, откуда эта информация, но… в общем, такая тут странная фотография…
— Какая еще фотография?
— Вот эта.
Чуев жестом заправского фокусника, словно из рукава, вытащил черно-белый снимок и протянул его майору. Кручинин взял фото и прищурился, напрягая зрение. Снимок был зернистый, нечеткий, но на нем можно было рассмотреть главное. Там был запечатлен Куперман, одетый в рваный бушлат с белой нашивкой «Ш263» и непонятно откуда взявшийся в Привольске вертухай с автоматом. Куперман стоял, расставив в разные стороны руки, и печально смотрел
— Что за бред? — нахмурился он. — Откуда эта фотография?
— Виноват, товарищ майор, — потупил глаза лейтенант. — Не могу сказать. Не хочу человека топить.
— Ишь какие мы нежные. И давно она у тебя?
— Да уж недели две как валяется.
— А что ж молчал?!
— Виноват. Я прямо все время забывал сказать. А сейчас полез в ящик и вспомнил.
— Может, ты еще раз полезешь в ящик и еще что-ни-будь вспомнишь? Например, что кто-то умер или сбежал.
— Сбежал? — вытаращил глаза Чуев. — Кто?
— Хрен в манто. Это я образно. Ладно. Поднимай жопу. Пойдем к Куперману в гости.
— Есть подымать жопу, — печальным эхом отозвался Чуев.
Только у самой квартиры Купермана Кручинин заметил, что до сих пор сжимает в руке чертову фотографию. Он поспешно убрал ее в карман и позвонил в дверь.
— Кто там? — раздался голос Купермана.
— Майор Кручинин.
— У вас есть ордер на обыск?
— Какой, блядь, еще… Совсем, что ли, спятили? Открой дверь, я поговорить пришел.
За дверью воцарилась тишина.
— Так, Куперман. Кажется, там кто то просил, чтобы я имел право проводить обыск в любое время и без ордера. Было такое? Ну вот и получай: обыск без ордера.
Видимо, не найдя контраргументов против этого железного довода, Куперман щелкнул замком и открыл дверь.
Майор с Чуевым зашли в квартиру.
— А-а! Обыск! — с каким-то странным опозданием засуетился Куперман и побежал в дальнюю комнату.
Кручинин посмотрел на лейтенанта. Тот пожал плечами.
— Алло, Куперман! Что за фокусы?
Майор зашел в спальню и увидел Купермана, который торопливо ел какие-то бумажки.
— Отставить жрать бумагу! — рявкнул Кручинин и, подбежав, стал силой вынимать изо рта Купермана скомканные мокрые листки. — Что это?
Куперман облизнул губы, но промолчал. Майор посмотрел на листки.
— Это ж чистая бумага, — удивился Чуев.
Майор повернулся к Куперману.
— Что за фокусы, Семен? Зачем же ты ешь бумагу чистую, а? Портишь дефицитный товар. Желудок себе портишь.
— Все равно ничего не скажу, — гордо ответил Куперман и отвернулся. Потом повернулся и добавил загадочно: — Может, это не простые листки. Может, тут важная информация зашифрована.
— Не неси хуйню, Семен, — дружелюбно сказал майор. — Вон же пачка стоит надорванная. Финская бумага. Дорогой товар. Я лично для вас заказывал. Чтоб вы творили. Ну что ты комедию ломаешь?
Куперман нервно куснул нижнюю губу, но промолчал.
— Ладно, — пожал плечами майор. — А по поводу вот этого тоже ничего не скажешь?
Он достал фотографию и показал ее Куперману.
— Это я, — скромно сказал тот.
— Да я не тупой. Я понял, что это ты. Скажи, что это за фотография и много ли у тебя таких?
— Давай! — неожиданно разозлился Куперман. — Ройся в моих вещах! Обыскивай! Твое право, начальник.
— Если хочешь, чтоб совсем по-зэковски, надо говорить «гражданин начальник».