Витязь
Шрифт:
Дружина шла по городу. Гулко звучали под ногами мостовые, собранные из тщательно уложенных деревянных плах. Улица широкая. С обеих сторон – добротные, в два-три этажа, дома, украшенные резными наличниками окон и венцами, с коньками, утицами и ящерами на крышах. Вдоль улицы по высоченному забору разгуливал матерый рыжий котище, разглядывая идущих мимо людей янтарными хитрющими глазами. «Да уж – это вам не диванный тигр!» Судя по наличию на заборе кота, можно было сделать вывод, что в доме живет кто-то далеко не бедный, с амбициями. Домашние кошки, – как выяснил Савинов, – в здешних местах пока редкая диковина. Против мышей здесь держат ежиков да полозов с ужами…
Народу кругом было много. Люди шли по своим делам. Степенно, без страха, давая дорогу дружине. Приветствовали, перебрасываясь шутками со знакомыми воинами. Девушки подносили испить, иные – стыдливо опуская глаза, другие же со смехом провожали острым словцом. Ворота многих дворов
Сашке нравился местный народ, здоровый и сильный, не ломающий перед князем шапки и не гнущий спины, что опять же вразрез с марксистско-ленинской теорией. Никаких тебе закабаляемых крестьян, черни, злобных бояр и всего такого. Конечно, бояре есть, как есть, например, закупы и полусвободные, продавшиеся в работники за долги. Но подавляющее большинство – свободные, гордые люди, знающие себе цену. Какое государство они могут построить!
Дружина вышла наконец из тесноты улиц на широкую площадь, над которой возвышалась вторая, внутренняя крепость – детинец, за стенами которой виднелись маковки крыш княжьего терема. На этой площади обычно собиралось городское вече, а сейчас гудел торг и звучала самая разная речь. Из истории Сашка не помнил, чтобы торг в Белоозере был особенно богат. Но местные утверждали, что здешнее торжище – второе после Новгородского на всем Севере. Не зря, мол, на арабском пути сидим! Здесь торговали не только словене и весь, но и меря и биармы. Важно шествовали урманские гости, темнолицые хазары демонстрировали стати быстроногих степных коней, арабские купцы разворачивали полотнища разноцветных тканей, звенели булатными клинками и доспехами, кричали, зазывали, хвалились.
Савинов сказал себе, что обязательно заглянет сюда. Из добычи на его долю пришлась немалая толика, и он мог позволить себе приобрести коня и снаряжение, да и другие вещи не помешают. Бумага, например. Он знал, что пишут здесь на пергаменте, а повседневные записи – так и на бересте делают, но если арабы везут сюда товары с востока, то, может, и бумагу какой купец прихватил, да и кисти. Рисовать хотелось безумно. Сашка, конечно, особенным художником не был, рисовал любительски. Но глиф [83] на щите, который он сделал сам, воины обсуждали до сих пор. По совету Хагена он довольно натуралистично изобразил там вставшего на дыбы бурого медведя, держащего в лапах щит и меч. Медвежьим щитом на рисунке служил металлический умбон – бляха, защищающая центр оружия и руку, держащую его. Вкруг шел плетеный узор из растений и неведомых зверей, в котором Савинов смешал кельтские, скандинавские и славянские мотивы…
83
Глиф – магический рисунок или знак, обычно тотем или оберег, от которых затем произошли дворянские гербы.
Жил он пока в дружинном доме у князя, но тот обещал вскорости выстроить ему двор. «Ты бы себе хозяйку завел, что ли, – сказал Сашке Храбр. – А то пустовато будет в новом-то доме. Вот скоро Перунов день, [84] гуляния, – там и смотри в оба!» Сашка шутливо пообещал, что смотреть будет обязательно и даже потрогает.
Глава 2
Ворон
… Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль…
84
20 июля, впоследствии – Ильин день.
…Дерево лучшее – ясень Иггдрасиль,
Лучший струг – Скидбладнир,
Лучший ас – Один,
Лучший конь – Слейпнир…
На торг отправились после обеда. Савинов упросил Храбра пойти с ним – цен он не знал, а тратить деньги попусту не хотелось. Сигурни с Хагеном тоже вызвались пойти. Девушке было необходимо множество мелочей, без которых не может обойтись ни одна женщина, хотя назначение оных мужчине не всегда и понять можно.
Народу на площади, кажется, даже прибавилось. Торг гудел, как рассерженный улей. У Сашки разбежались глаза. Казалось, здесь продавали все, что только можно себе представить, – от еды и разной другой снеди до оружия, коней и даже новых лодей. Сами лодьи, конечно, были внизу – на городской пристани, но здесь дюжий приказчик принимал заказы, демонстрировал
85
Хазары, по крайней мере правящая верхушка, исповедовали Иудаизм.
– Этот? Старшина хузарских купцов. Кадыром звать. Знатного рода. Видишь – глаза светлые?
Тут он пустился в объяснения, что, мол, бывают хузаре черные и белые. И вот белые – и есть настоящие хузаре. Все, как один, отменные всадники и стрелки, а черные – те из коренных степняков. Белые – те персидского рода, их сейчас мало осталось, но власть держат.
Сашка слушал, а сам исподволь разглядывал Кадыра, и тот ему активно не нравился. Стоял хузарин на торгу нагло, как у себя дома, а взгляд, которым он на Сигурни смотрел… «Хорошо – Хаген не видит, – подумал Савинов. – Ведь зарубит же!» Кадыр смотрел хищно, как на пойманную зверюшку, с темным вожделением в глазах. Можно было подумать, что он подсчитывает прибыль, которую получит от хорошей сделки. «Нет, поганая твоя рожа, не по зубам тебе эта девица!» В этот миг хузарин почуял направленный на него взгляд, и они встретились глазами. Хузарин презрительно ощерился, но, заметив рядом бритую голову Храбра, прогнал усмешку, и лицо его приобрело задумчивое выражение. Он снова осмотрел Сашку с ног до головы и наконец заметил длинную рукоять меча у его пояса, до того скрытую рукавом. Глаза его округлились, словно он узнал меч, и Кадыр, сделав вид, что его отвлекли, скрылся в толпе.
Они пошли дальше, задержавшись на некоторое время у рядов, где торговали готовым платьем. Сашка купил себе роскошную льняную рубаху, что называется, «на выход», с вышитым по вороту, подолу и рукавам бирюзовым геометрическим орнаментом, также пару штанов и несколько рубах попроще. Заплатил, сколько сказал Храбр, и попросил прислать покупки в гридницу князя на свое имя. Купец важно покивал, приглашая заходить еще. Сигурни с Хагеном остались выбирать платья, а побратимы двинулись дальше. Храбр на ходу посвящал Савинова в таинства соотношений арабских дирхемов и русской гривны и, прицениваясь к разным товарам, сообщал ему цены, разницу между ними на разных торжищах, как-то: цареградском, киевском, новогородском, ростовском и других. Он оказался настоящим кладезем знаний в этом вопросе, и Сашка в шутку прошелся по поводу того, что, мол, Мстиславичу надо бы в купцы податься. Храбр рассмеялся:
– Эх, Олекса! Такое каждый воин, а вождь тем паче, – знать должен, иначе как ты оценишь да разделишь добычу? Как наделишь дружину? Да и купец – тот всегда воин, взять хоть того же Кадыра… Так что мотай на ус, благо тот уже отрос у тебя!
Упоминание о скользком хузарине Сашку покоробило, но он понимал, что побратим прав – надо мотать на ус. В этот момент они как раз подошли к месту, где смуглые соплеменники Кадыра торговали лошадьми. Сашка пошел вдоль привязанных к длинной коновязи скакунов, охлопывая, оглаживая, заглядывая в зубы понравившимся жеребцам. Наконец остановился возле одного широкогрудого вороного, со светлой гривой, заплетенной в мелкую косичку. Храбр с интересом смотрел, как Олекса лезет под брюхо, осматривает копыта, отходит в сторону, окидывая коня быстрым взглядом, снова возвращается. Худой, жилистый хузарин, распознав опытного наездника, все же попытался начать обычный купеческий обряд расхваливания товара. Но Сашка оборвал его на полуслове, спросив: «Сколько?» Хузарин недовольно поморщился – мол, и поторговаться не хочешь.