Вивальди
Шрифт:
Однако, Евгений Иванович, это чистый, наичистейший дурдом считать, что только ты, один ты полностью, во всем объеме видишь и понимаешь масштаб и значение нарастающего процесса. Отнесясь вдруг к себе во втором лице, я ощутил неожиданное и приятное: я как лезвие из ножен вышел из себя, и лезвие это сверкало. От неожиданности я совершил неловкое мысленное движение, и снова уже сидел в себе по самый эфес.
О, но каково это было! Какое краткое, но пронзительное сияние. Другой опять бы схватился за ручку и стал дергать, но я осторожный человек, даже опасливый. Тихо, шептал я себе, тихо. Пока мне достаточно знать, что этот метафизический танец с саблей в принципе возможен. Потом, когда-нибудь
Успокоим себя тем, что если бы я свихнулся, то не спрашивал бы себя: а не свихнулся ли я?
Василиса очень спокойно выслушала мои телефонные, а потом и очные возмущения в адрес невозмутимого молодого священника. Обычно она не решается мне противоречить, когда не согласна, тихо помалкивает, а тут выступила с целой проповедью. По ее мнению, ничего иного, кроме именно такого к себе отношения, я и не заслуживал. Молодой батюшка меня еще пощадил, потому что наверняка сразу же почувствовал фальшь в моих словах — ну, какой ты, Женя, психотерапевт? — но решил не разоблачать, не ввергать в тяжелую неловкость. Он аккуратно и деликатно указал мне ту единственную дорожку, по которой мне следовало бы отправиться в данной ситуации: постись, молись, исповедуйся, а там жди полномасштабного прояснения в душе и сознании.
Возразить мне было нечего. Не кричать же, что у меня своя голова на плечах, и я могу отличить, когда мне пытаются помочь, а когда пренебрежительно отставляют, не снисходя до серьезного разговора. Моя уверенность в «своей голове на плечах» сильно была изъедена сомнениями с разных направлений, но не до такой все же степени, чтобы рухнуть. Тем более, мне очень бы не хотелось, чтобы Василиса подумала, что я распадаюсь в прах как личность под воздействием ее слов.
Мы молчали, сидя друг напротив друга, на неуютной мартовской скамейке на краю Страстного бульвара. И я вдруг обнаружил, что женщина эта смотрит на меня без обычного тихого зазыва и приязни. Какая-то в ней появилась отвлеченная строгость, и к ней очень шла. Вплоть до того, что приходилось признать: Василиса — почти что красавица, и даже, кажется, знает об этом. Да, к тому же, она еще и морально-интеллектуально меня выше. По крайней мере, в настоящий момент.
Оставалось только встать и уйти.
Но она заговорила. Причем о вещах, имеющих отношение ко мне. Напрямую.
— Ты извини, может, тебе это неинтересно.
И начала излагать историю гибели моего заслуженного деда. Выехал он из Барнаула в июле 1924 года на сельскохозяйственный праздник в село Зеркалы, где рассчитывал выступить перед местной беднотой, чтобы побудить ее к большей революционной решительности в делах. Один выехал, несмотря на уровень должности, на бричке, запряженной парой лошадок. И вот возле брода на речке, название которой не уточнено, из кустов к нему выскочили кулаки на лошадях, человек шесть-семь.
Я зачем-то кивнул в этом месте, как будто был свидетелем события. Василиса на секунду запнулась, но продолжила. И вызванные ее рассказом кулаки начали рубить в капусту моего, отстреливающегося из маузера, деда, в капусту прямо в бричке. Ее потом нашли (бричку), настолько залитой кровью, что можно было предположить, что парочку врагов предок мой продырявил.
Василиса достала из сумочки сигареты, закурила. Она готовилась перейти к самой страшной части рассказа. Выпустила дым в бледный, безжизненный воздух.
— Тело было так изувечено… — начала она.
— … что чоновцы, которые нашли его, собрали его в вещмешок кусками, и привезли в Барнаул, но не решились его передать с рук на руки жене. То ли ее не было дома, то ли постеснялись, тихо засунули под лавку
Рот Василисы слегка приоткрылся, и было видно, что он полон неподвижного дыма. Мне было за нее неловко, и от этого немного жалко. Она что, думала — мне не известна эта семейная история? Конечно же, мама рассказывала мне ее двадцать раз. Я заявлял Василисе, мол, не интересуюсь прошлым — и это правда. (Что мне эти алтайские бородачи! Разумеется, я происхожу от них, но никак моя нынешняя жизнь от них не зависит). Меня и сейчас по-настоящему волнует только то, что произойдет, а не то, что произошло. Но это же не охначает, что я не знаю своих семейных преданий.
— Бабушку тогда очень скоро выжили из крайкома, не как троцкистку, но все равно идеологически, припаяли перерасход кумача. Просто — аппаратные склоки. Еле ноги унесла. Скрылась с ребеночком у родственников в Алма-Ате, на мелких должностях. Одно время, поскольку шикарно готовила, ездила поваром в правительственном вагоне-ресторане. Возила с собой дочку, мою, стало быть, маму. Однажды, сам товарищ Ворошилов угостил дочь поварихи конфетами.
Сигарета Василисы потухла. Историческая красавица молча встала и пошла от меня вдоль по бульвару. Я нанес ей травму. Ей очень досадно, если не больно, осознавать, что я все это время ее дурачил. Она вкладывала душу в разыскания, а я…
Я решил на некоторое время лечь на дно. В возобновленном «Зоиле» появляться не хотелось, разговаривать с людьми вдруг стало невыносимо трудно. Последнее время любые мои контакты со знакомыми превращались в какую-то белиберду. Я был неловок, груб, непонятлив, толскокож и несвоевременен. Они — обидчивы, рассеяны, озабочены непонятным, и никто не хотел сосредоточиться на том, что я считал важным. Все разговоры развивались под трудно вычислимым углом к плоскости здравого смысла и сложившихся представлений.
В такой ситуации надо прежде всего, разобраться с самим собой.
Кто-то из предшественников нашел убежище от безумств мира в углу с книгой, я завалился на диван перед телевизором. Отключив предварительно телефоны.
Уже к концу первого вечера появилось ощущение, что градус безумия, владеющего миром, начинает чуточку спадать. Конечно, то тут, то там продолжали проскакивать странные сообщения. Объяснимые только с той точки зрения, что все катится в глобальные тартарары. Но плотность этих сигналов, мне кажется, уменьшилась. Что-то вроде ремиссии наступало во всех сферах. Если так, у меня тем больше появлялось оснований затаиться и осмотреться.
Кстати, очень бросалось в глаза, сколько у нас на экранах апокатиптиков, работающих на давно привычном материале. Я лежал и слушал образованных людей объяснявших, что человечество несомненно погибнет, отравившись модифицированными продуктами; задохнется в глобальном парнике, если не отключит свои теплоэлектростанции; лишит землю магнитного поля, если не прекратит выкапывание железной руды из земной коры; окажется беззащитно перед космическими магнитными или метеоритными ударами.
А еще СПИД, грипп, наркомания. На этом общем фоне круглосуточного запугивания знаки подлинной опасности не могли не затеряться. Кто бы стал, находясь в теснинах этих глобальных проблем, концентрироваться на сообщении о пластическом хирурге из Нижнего Тагила, публично отрезавшем себе скальпелем нос прямо на площади перед памятником Ленину. Прямо КВН какой-то. Коммунисты утверждают, что это акция в рамках управляемой общественной истерии, цель которой — удалить скорлупу вождя из Мавзолея.