Вивальди
Шрифт:
Я доехал быстро, удачно припарковался, вошел в их мрачный двор, который не выглядел на этот раз таким уж мрачным. В один из подъездов вселялась большая шумная, южная семья. С громким скандалом разгружался грузовик. Бегали детишки, размахивали руками женщины. Местные жильцы опасливо выбирались из подъезда, лавируя между тюками и холодильниками. Я занял то же место, что и в прошлый раз, пытаясь сообразить, когда Нина могла меня заметить. Резной медведь прикрывал меня надежно. Значит, где-то на маршруте.
И почувствовал, что мне все
Зачем я сюда примчался?! И почему, я не задался этим вопросом полчаса назад, когда она мне звонила. Какая-то дебильная инерция.
В конце концов — хватит! Надо поставить точку! Есть кому впрячься в этот воз. Никого я не бросаю на произвол судьбы. Пусть делят как хотят мои тридцать три процента.
Надо было просто встать и уйти. А Майка будет одна сидеть во дворе? Я позвонил Нине, готовый к тому чтобы заявить: все, ухожу! Она, разумеется, не ответила. Домашнего их номера я не знал.
Тогда остается одно — подняться и решить вопрос на месте. Я двинулся к подъезду. Номер квартиры я помнил.
На площадку выходило три двери, мне нужна вот эта. Дважды я поднимал руку к звонку, и оба раза опускал. А на третий раз случилось то, что я сотни раз видел в кино: дверь прилегала не плотно. Дверь была не заперта. Мне всегда казалось неубедительным поведение героев этих фильмов — они всегда лезли внутрь, чтобы нажить себе неприятности. Наверняка внутри — труп. Умнее всего убраться подальше, или хотя бы вернуться к своей песочнице и понаблюдать. Но я указательным пальцем осторожно отколупнул створку, и стал медленно приоткрывать ее. Вечное заблуждение, кажется — если делаешь глупость медленно, то она от этого становится меньше.
Передо мною был длинный узкий коридор, справа вешалка с тоскливо пахнущими вещами, под ногами россыпь мелкой женской стоптанной обуви. Справа одна за другой двери комнат. Вдалеке падет свет слева, вероятно — кухня. Сразу стало понятно, что все происходит именно там. Можно было разобрать неясные звуки, мелькали краткие, легкие тени. Потом вдруг, кто-то там отчетливо и выразительно сказал: «Ха-ха-ха». Голосом Майки, кого-то передразнивающей.
Я направился туда. Осторожно. Испугало зеркало за вешалкой, в котором я неожиданно отразился. В комнатах не обнаружилось ничего интересного — столы диваны, ширма, настольная лампа в виде голой черной женщины. Перед тем как повернуть в кухню, я сделал несколько глубоких вдохов. Там, в кухне тоже дышали, шмыгали носом, скулили. Это была не Майка, потому что голос девочки произнес поверх этих влажных жалких звуков твердое, злое:
— Я же тебе говорила! Говорила? Нет, ты ответь — говорила?!
Звук пощечины, и неразличимый испуганный шепот.
И я вошел.
Майка бросила в мою сторону короткий взгляд, но ни на секунду не смутилась, и деловитое, нацеленное выражение ее лица не изменилось. В руках у нее была бутылка водки. Открытая, наполовину пустая.
Напротив нее сидела пьяная женщина, в расхристанном халате, примотанная к стулу бельевой веревкой. Она плакала, водя из стороны
— Ты обещала, ты обещала мамочка, что все выучишь. Так вот отвечай — чем гинея отличается от фунта стерлингов?
«Мамочка» что-то замычала, потом дернулась несколько раз, пытаясь высвободиться из пут.
Майка решительной рукой наклонила бутылку над раковиной и вылила туда граммов сто. «Мамочка» застонала. Девочка брезгливо оскалилась.
— Вот мразь! Дергается.
Я стоял и переваривал новость: мамочкой Майки, кажется, является не Нина.
— Опять, скотина, запила, — пояснила Майка, — лечили, лечили ее, Нина гробится на работе, а эта…
Губы привязанной зашевелились, она икнула и пробормотала фразу. Майка, наклонившись к ней, кивнула несколько раз, как удовлетворенная ответом учительница.
— Вот, умеешь, когда очень захочешь. Правильно: фунт — двадцать шиллингов, гинея — двадцать один. Заработала, получи.
Она вставила горлышко бутылки в слюнявые губы женщины, та успела сделать пару глотков.
— Хва-атит, хва-атит. Нина побежала договариваться опять в лечебницу, а эта вырвалась из под замка, так я ее снова скрутила.
Я теперь знал, почему Майка не пришла ко мне на встречу, но все еще не знал, как мне себя вести.
Майка деловито мне втолковывала:
— Когда выводят из запоя, надо с человеком разговаривать, про что угодно, хоть анекдоты рассказывать, а еще лучше кроссворды, чтобы голова была занята. Дать немного выпить надо, чтобы сердце не остановилось. Вот я ее и учу. Нине не нравится, что я ее бью, вот она меня и сбагривает, то к тебе — то к Рудику поесть. Лучше всего у Вадима, он интересный.
Майка вздохнула.
— Нина говорит — меня нельзя с ней оставлять, а я считаю — можно. Я строгая, она бы у меня уже азбуку Морзе выучила.
— Сука, сука, сука, сука. — Быстро и сопливо засопела связанная женщина. Майка, не выпуская бутылки из рук, сделала один шаг, и слегка подпрыгнув, нанесла носком кроссовки грациозный удар женщине в живот. Та, глухо вскрикнула, и медленно завалилась на бок, со звоном и дребезгом разметав большую компанию пустых бутылок у газовой плиты.
Я схватил Майку поперек живота, не давая ей возможности второй раз накинуться на мать. Она извивалась, дико гибкое, злое, ускользающее тело. Я все же совладал с нею. Держа ее подмышкой правой рукой, левой стал за спинку кресла поднимать стул с женщиной.
Майка хихикала и вещала.
— Зачем живет такой человек?! И дочери и сестре портит жизнь, мужиков пьяная наведет, все распродаст, зачем ты ее жалеешь?
— Я ее не жалею.
— Врешь. Ее не надо поднимать, ее надо на помойку прогнать.
— Она, насколько я понимаю, твоя мать.
Восстановилось статус кво. Мать сидела, изнывая, на стуле, дочь стояла у раковины, уперев руки в боки, как домашнее оберкапо.
— Ну и что, что мать. Нина круглыми сутками убирается то здесь, то там, а эта все пропивает.