Vive le basilic!
Шрифт:
– Погоди… Ты ведь говорил, что «Бинокль» поддерживает правительство.
– Уже нет. Патрон отказался от официоза, когда мы ухнули в ильскую авантюру.
– Но должны же мы вернуть Иль!
– Не в ущерб всему остальному. Я не я, если антиалеманские волнения в Мюлузе и едва ли не опередившие их вопли в парламенте – не две ноги одной курицы, очень удачно клюнувшей премьера в зад. Для тех, кому нужно, чтобы мы сцепились с Алеманией, удачно… Все, пришли. Это здесь.
Блистательный швейцар распахнул дверь в ярко освещенный подъезд, и капитану внезапно захотелось убраться подальше от всех этих де
– Нам в третью, – объяснил Дюфур. – Знаешь, я ведь про этих чертовых аргатов рассказал только знакомому комиссару…
– Ты думаешь, мне хочется вспоминать озеро Иоланты?
– Не думаю. Уверяю тебя, нам тут вполне хватает василисков.
Они поравнялись со стоящим на площадке трюмо. Журналист небрежно провел пальцем по усам и взялся за звонок. Открыли тотчас: лакей, как и швейцар, Дюфура уже знал и, похоже, одобрял. Во всяком случае, он не преминул сообщить о присутствии графа де Сент-Арман и четы Дави.
– Отличная компания, – оценил газетчик, протягивая лакею цилиндр. – Доложите о капитане Пайе де Мариньи. Ну, и обо мне…
Рычать на приятеля в присутствии чужой прислуги Анри не стал, и через несколько минут крупный моложавый господин, небрежно представившись, отступил в сторону и, рассеянно улыбаясь, произнес:
– Моя дочь Эжени. Ваша троюродная племянница, но я бы на вашем месте называл ее кузиной, а я стану звать вас Анри.
– Конечно, – вежливо согласился капитан, и это были его последние осмысленные слова в этот вечер. Поль называл жену де Шавине очаровательной, и Анри был очарован, но в отнюдь не светском смысле этого слова. Так чувствовали себя рыцари из старинных баллад, случайно бросившие взгляд на королеву фей.
Говорили о погоде, которая была слишком теплой для декабря. Говорили о комиссии, в чьей честности дядя и тетя сомневались. Говорили об искусстве: маэстро Люсьяни наконец-то в полной мере восстановил свой голос, но наотрез отказался проклинать со сцены тирана, зато на вернисаже, который посетили мама и мадам Дави, едва ли не половину полотен занимали император, василиски и василиски с императором, а печатающийся второй месяц в «Жизни» роман описывал муки красавицы, отвергшей притязания всесильного басконца. Говорили…
– Если бы быть тираном было проще, – объяснял, вернее, пересказывал статью в «Сирано» банкир, – басконец был бы тираном, но в стране, слишком хорошо помнящей смуту, проще и разумней наладить управление. Если дать людям возможность зарабатывать на жизнь, никогда не называть их чернью и не слишком покушаться на новые права, они проглотят очень многое. Клермоны этого не поняли, потому и полетели вверх тормашками по второму разу, что закономерно…
– Единственной ошибкой императора, – вмешался де Сент-Арман, – был необъяснимый отказ от восточного похода. В результате Империя начала задыхаться, появились недовольные… Да, подавив мятеж, его величество простил Дирлена и его сторонников, велев им подчинить Империи север Африки, но разве это была равноценная замена?! Ваш славный дед, де Мариньи, со мной бы согласился!
– Прошу прощения… – сидевший рядом с Эжени легионер повернулся к спорящим, – я не расслышал.
– Но ты согласен, – пришел на помощь газетчик, – что басконец знал, где ему простят, где недовольство
– Так считала моя бабушка… А что думаешь ты?
Дюфур неторопливо затянулся.
– Я не думаю ничего, но «Сирано» полагает, что басконец оказал отечеству дурную услугу, от которой нам всем еще икать и икать. Наш монстр не мерил по себе и не питал иллюзий в отношении человеческой природы в смысле честности и прочих добродетелей, но все же исходил из того, что люди на высших постах будут понимать, что делают. Там стояла защита от казнокрада, но не было защиты от дурака. А случились со страной дураки, и первым дураком оказался наследник, а вторыми – петушки Второй Республики.
– Именно! – подхватил мсье Дави. – Император отменно наладил все аспекты самоуправления и жизни на нижних уровнях. Деревня-город-провинция… Но выше зиял провал…
– Басконец не так уж и виноват, если подумать. – Маркиз положил руку на плечо взъерошенному де Сент-Арману. – Дураков из политики три революционных вала просто вымели. Вы следите за моей мыслью? Уцелевшие могли быть фанатиками, негодяями, заурядными личностями, знать только свою делянку, но дураки там не выживали. Кое-кто мог оказаться дураком по счету самого императора, но не в общепринятом смысле. Кто же знал, что это флуктуация…
Прием тянулся невыносимо долго, невыносимо же напоминая обед, на который некогда опоздал Жером. Теперь Эжени не сомневалась – жених в это время объяснялся с Лизой, от которой больше не мог ничего получить. Нет, муж в этом не признался, да Эжени и не спрашивала, просто в год своего счастья она бездумно впитывала в себя его слова, улыбки, жесты, а когда мир рухнул, принялась вспоминать и сопоставлять. Де Шавине не любил не только ее, он вообще не любил, просто не был способен. Его единственной целью было кресло премьера, а смыслом жизни – дорога к нему. Все, что попадалось по пути, делилось на помехи, ненужный хлам и полезные орудия, которыми становились прежде всего женщины. Лиза, по секрету поверявшая знакомым дамам о разбитом сердце и неожиданной для самого барона победе на выборах. Мадам Пикар, которой предписывалось следить за Маршаном. Дочь маркиза де Мариньи, сделавшая сомнительное баронство де Шавине бесспорным и принесшая неплохое приданое…
– Это невыносимо! – Граф де Сент-Арман дрожащей рукой отодвинул кофейную чашку. – Император потрясал мир не только своими победами, но и своим великодушием… А его преданность супруге… в сравнении с развращенными нравами, царившими при… И теперь бульварные писаки… ради сиюминутной выгоды клевещут на… на…
– …великую тень, – с усмешкой подсказал Дюфур, но Сент-Арман все воспринимал всерьез.
– Именно так, молодой человек! И мы… адепты Второй империи… положить конец… Республика… позор нации…
Папа говорил, что Сент-Арман не может положить конец даже злоупотреблениям своего управляющего. Обычно Эжени было графа немного жаль, но сегодня ее мучило и раздражало все, и при этом молодая женщина не могла ни на чем сосредоточиться. Ей что-то рассказывал родственник-легионер, и она кивала. К ним несколько раз подходили – папа с неизменной рюмкой, Дюфур с папиросой, мсье Дави с сигарой. Потом капитаном завладела мадам Дави. Приехали запоздавшие дядя и тетя. Когда лакей открыл дверь в гостиную, Эжени невольно вскочила, но этого, кажется, не заметил никто, кроме Дюфура.