Vive le basilic!
Шрифт:
В Национальном Собрании прогремело очередное: «Доколе?!» Центристы, следуя избранной политике, покинули зал, предоставив легитимистам с радикалами полную свободу. После оживленных, но не сказать чтобы напряженных дебатов решение было принято. Столичным властям было предписано во исполнение принятого решения в кратчайшие сроки колонну снести. Мэрия поинтересовалась – а за чей, собственно говоря, счет: в городском бюджете подобной статьи не предусмотрено. Пришлось вернуться к вопросу и решить с финансированием. Пятеро видных радикалов, включая премьера Маршана, и один легитимист громогласно
Мэрия щелкнула каблуками и объявила конкурс на проект сноса колонны. Рассчитывали на Вебера, но создатель десятка мостов и вокзалов от предложения вежливо отказался, объяснив, что занят проектом уникальной башни и к тому же привык строить, а не ломать. Впрочем, желающих хватало и без него. Самые экстравагантные идеи – как правило, с использованием взрывчатки, мэр отверг. В итоге решили, что ликвидация имперского наследия будет осуществляться с помощью тросов и лебедок. От мысли вырыть на площади огромную яму, куда и свалить колонну, отказались – дороговато выходило, решили ограничиться специально настеленной «подушкой» из соломы и навоза. Назначенный руководить работами инженер Фонтэн обещал в кратчайшие сроки провести укладку подушки и закрепление нескольких десятков тросов, которые будут до определенного момента удерживать колонну. В ночь перед мероприятием с самого низа снимут бронзовые листы, прикрывающие гранит. Разрушение каменной основы колонны будет производиться уже днем, при публике.
– Дети мои, – объявил вечером у Жерара Жоли, – мы не вправе пройти мимо столь выдающегося триумфа, тем более что мы его предрекали, но это не повод для штрафа, так что никаких нападок на правительство и премьера. Запомните, никаких! Только опасения за безопасность зрителей, близлежащих зданий и обоняние дам, проверка финансирования проекта, сочувствие Кабинету и Маршану в их нелегкой борьбе с так и норовящим воскреснуть чудовищем и катрены, катрены, катрены…
«Церемония начнется в два часа пополудни. По нашим сведениям, ожидается присутствие…»
– Папа, я должна пойти.
– Странное желание. – Маркиз отложил газету; он выглядел сразу и растерянным, и недовольным. Эжени вздернула подбородок, она чувствовала, что у нее дрожат губы.
– Я не сказала… Жерому, – молодая женщина все же заставила себя назвать мужа по имени, – про императора. Я просто попросила остаться.
– А он тебя не послушал и, как оказалось, к лучшему. Ты с ним счастлива не была, и тебе только девятнадцать.
– Папа… Я же тебе ничего не говорила!
– В самом деле? – удивился маркиз. – Тогда как «Рассвет на Золотом берегу» оказался в твоей спальне?
Эжени слабо улыбнулась. Отцовская логика ставила в тупик почти всех, но как он догадался? И какое это имеет значение теперь? Она сыграла с судьбой на жизнь мужа, не понимая до конца, что творит. Чтобы жить дальше, нужно проделать с собственной жизнью то же самое, и… будь что будет!
– Папа, я написала мсье Маршану и попросила пригласительный билет на балкон «Гранд-Отеля». – Как объяснить родителям свою в самом деле странную
– Но почему именно это… – маркиз неопределенно пошевелил пальцами, подбирая слова, – действо?
– Там будут все.
– Ты все-таки пропиталась парламентским духом. Что за обобщения?
– Папа! Я решила.
– Тогда, курочка, тебя нужно проводить, – задумчиво произнес маркиз, – и я, разумеется, провожу, но мне очень туда не хочется. И тебе не хочется… Зрелище обещает быть омерзительным.
– Оно не для тебя! – быстро сказала молодая женщина. Как же она не подумала об этом! Баронессу де Шавине должен кто-то сопровождать, одну ее просто не выпустят из дома… – Я… попрошу кузена Анри.
– Вот и отлично, – одобрил маркиз и вернулся к чтению.
Премьер Маршан прислал письмо и четыре билета на один из балконов третьего этажа «Гранд-Отеля»; он был очень любезен. По невнимательности вскрывшая конверт маркиза сперва удивилась, а потом решила присоединиться к дочери вместе с кем-нибудь из своих почитателей. Растерявшаяся Эжени лихорадочно подыскивала слова, проклиная себя за то, что не попросила ответить на адрес де Шавине, но выручил отец.
– Нет, – ласково сказал он супруге, – нет, дорогая, вы никуда не поедете.
В половине десятого ландо маркиза миновало заиндевевшие ворота. Предстояло еще заехать за Дюфуром.
– Но ведь он же напишет, – задумчиво произнес, узнав об этом, маркиз, и Анри вспомнились последствия его собственного выстрела в Сен-Мишеле. Нет, Поль об этом не писал, он сам узнал о выходке приятеля из газет, зато оказавшийся возле церкви писака в полной мере показал, на что способна бульварная пресса.
«Запоздалый выстрел в Сен-Мишеле… Кокатрис бросает вызов василиску… Пуля в церковной стене… За императорским чудовищем остался выстрел…»
– О чем вы думаете? – тихо спросила Эжени.
Лошади крупной рысью бежали среди пустых, перемежаемых живыми изгородями полей, разбивая копытами хрупкий ледяной хрусталь. Солнце еще не взошло, но небо из черного уже стало чернильно-синим, было холодно. Анри улыбнулся спутнице и почти не солгал, что думает о Шеате. Отпуск закончился; выезжать следовало самое позднее завтра, и никто не знал, когда они с Эжени увидятся снова и увидятся ли.
– Кузен, – молодая женщина заметно волновалась, если б уже рассвело, было бы видно, как она краснеет, – я должна попросить… Нет, я должна объясниться.
Она говорила тихо и бессвязно, но капитан понял, чего от него хотят, и солгал снова.
– Кузина, раз вы настаиваете, я оставлю вас до конца церемонии, но я не могу не рассказать Дюфуру. Он будет вблизи колонны, и если тросы не выдержат…
– Господи! – Она широко раскрыла глаза. – Я опять не подумала! Конечно… Надо что-то делать!
– Поздно, – часом позже отрезал газетчик. – Даже не поздно, бессмысленно. Истерия по поводу страшного басконца, его проклятия и василисков расползлась по всей Республике, а сам покойный стараниями политиков и нашего брата-щелкопера поминается чаще, чем прошлый и настоящий премьеры вместе взятые.