Vive le basilic!
Шрифт:
Пробило десять. Баронесса не выдержала и спросила, нет ли телеграммы. Она сама не понимала, каких известий ждет. Сны об императоре ее никогда не обманывали, но Жером отправился в Орлеан, а не на Золотой берег. В Орлеан! Во сне император назвал ее вдовой, а муж утром объяснял, почему должен ехать, и пил кофе… Тот же сорт, что и у папы.
– …вы согласны?
– Да. – С чем она опять согласилась? О чем они все тут говорят? – Вы… еще не были в Опере?
– Боюсь, я не ценитель…
– Курочка, кузена Анри нужно сводить на Люсьяни. Я скажу Дави…
Все кружилось какой-то жестокой каруселью. Банкир и его ложи в театрах; они с мужем, слушающие
– Я все уладил, курочка. В субботу мы все идем на «Изару». Это про аксумскую царевну, но главное – возвращение на сцену Люсьяни. Спектакль он выбирал сам. Либретто глупейшее, но какой там хор жрецов!
Анри – теперь Эжени запомнила имя – благодарил папу, мама изнывала в обществе тетушки, Сент-Арман спорил с дядей, Дюфур и Дави курили сигары и что-то обсуждали. Вечер продолжался. Телеграммы не было.
– Я разочарован в «Бинокле», – признался Полю банкир. – Мсье Русселя отправили в Тольтеку с журналистской инспекцией. Уверяю вас, его репортажи оказали бы серьезное влияние на курс акций Трансатлантидской компании, и что я читаю? Нелепые истории о зарезанных креолках и еще более нелепые местные сказки.
– Мсье, вы противоречите своим собственным вкусам, – вступился за коллегу Поль. – Зарезанные креолки – это то, на чем держится столь любимая вами опера.
– Не говоря о том, – подхватил оказавшийся поблизости маркиз, – что легенды Атлантиды заставляют задуматься. Эти боги, создавшие мир, заспорившие о том, что с ним будет, и разделившие созданное на одинаковые части, чтобы проверить, кто прав… И шулер Вицлипуцли, в первую же ночь пробравшийся в каждый из новых миров и убивший где ягуара, где крокодила, где ящерицу, где заморскую свинку, где всего-навсего бабочку и только свой кусок оставивший как есть. Хотел бы я знать, кого прикончил он в нашем мире… Вы следите за моей мыслью?
– В любом случае нам предстоит избавить отечество от василиска, – веско начал экс-депутат. Поль понял, что будущая речь предназначена парламентскому корреспонденту «Бинокля», и не удержался.
– Для начала, – предложил он, – попробуйте содрать с легионера – любого – его кокатриса.
Раздался звонок, и баронесса выронила кофейную ложечку. Маркиз обернулся на звук, укоризненно покачал головой и вновь принялся разглагольствовать. Банкир предложил Анри сигару, что, как успел понять Дюфур, являлось обещанием поддержки, возможно, даже финансовой. Капитан рассеянно поблагодарил; он взирал, другого слова журналист подобрать не мог, на казавшуюся фарфоровой статуэткой мадам де Шавине. Прелестная Эжени не кокетничала, ей в самом деле было нехорошо, и объяснение ее состояния, скорее всего, было самым прозаическим. Другое дело, что узнать про это было бы неприятно не только пришельцу из саванн, но и самому Дюфуру.
– Мсье, – неслышно подошедший лакей наклонился над плечом Поля, – к вам прислано. Со службы.
…Молодой вихрастый малый был возбужден, как выбежавший на прогулку щенок. Он подвизался в рассыльных, но пытался репортерствовать и уже тиснул с дюжину вполне пристойных заметок. Поль протянул паршивцу руку.
– Кого на сей раз цапнула ящерица и за какое место?
Рассыльный осклабился и, азартно блестя глазами, сообщил,
Глава 2
Поль курил, смотрел и запоминал. Наметанный глаз выискивал детали, которые придадут репортажу леденящий читательские души шик. Развороченные паровозы, сбившиеся в единый жуткий ком из перекореженных стальных листов. По обе стороны насыпи – груды дымящихся или сырых обломков, совсем недавно бывших вагонами. То ли насмешкой, то ли памятником над всем этим мавзолеем торчит высокая, с раскрывающимся «бутоном» наверху, дымовая труба экспресса, она почти невредима, а рядом – десятки, сотни тел. У разгребающих завалы крестьян, жандармов и железнодорожников хватило ума первым делом вывезти в Сен-Мишель живых. Покойников оттащили в сторонку и оставили дожидаться своей очереди. Сколько их тут – триста, четыреста, пятьсот, тысяча? – Дюфур пока не знал, а цифры звучали впечатляющие. Даже если взять меньшую и привычно разделить на три или четыре, выходило очень много, а уж прибавив раненых…
Маленький городок или, скорей, большая деревня, этот самый Сен-Мишель-на-холмах, в который они с Пайе ворвались с рассветом, оказался не способен разместить под своими крышами пострадавших, и они лежали или сомнамбулически бродили по перрону, прилегающей к станции площади и ближайшим улочкам. Подавляющее большинство было в мундирах, ну или остатках оных.
– Похоже, эшелон с новобранцами, – сделал вывод Анри, и приятели разделились. Легионера Дюфур натравил на группу господ начальственного вида, каковые сразу же озаботились судьбой депутата де Шавине. Сам же Поль, с разрешения все тех же господ позаимствовав у жандарма верховую лошадь, помчался к месту катастрофы выяснять, какой черт и как все это устроил. Зрелище оказалось чрезмерным даже для газетчика.
Затянувшись напоследок, Дюфур швырнул папиросу под ноги и принялся пробираться к тому, что меньше суток назад было вагонами первого класса. Их вид заставлял предположить, что судьба мсье де Шавине и иже с ним была печальна. Если не случилось какого-нибудь чуда, разумеется.
Чуда не случилось. Чумазый жандармский унтер-офицер, прельстившийся папиросой и глотком «Гордости императора» из запасов маркиза, объяснил, что в первых трех вагонах экспресса никто не выжил, а депутаты ехали именно там. В четвертом – министерском – кое-кто уцелел, в пятом – тоже. Хоть и старался помощник машиниста, не помогло…
– Выжил он, что ли? – Эжени вдова, Республику ждет немалая заваруха, но это не повод унывать. Не повод, черт побери!
– Парень даже ничего не сломал, – устало порадовался за уцелевшего жандарм. – Когда на паровозе поняли, что сейчас врежутся, он верхами по вагонам запрыгал – предупредить. Опоздал, никто выбраться не сумел, но сам как-то ухитрился соскочить, а вот машиниста больше не видели… То ли не успел спрыгнуть, то ли уже потом под обломки попал…
Это будет просто отличный штрих! Сумасшедший бег по крышам вагонов, крики-предупреждения, непонимающие холеные лица, возмущение, растерянность и, наконец, ужас. Депутаты и министры суетятся и квохчут, а до смерти остаются минуты и секунды. Забавный вышел бы пассаж, угоди в катастрофу премьер с Маршаном, но на подобное даже покойный басконец не способен.