Владелец кинотеатра
Шрифт:
— Нет так нет, — устало сказал Борис. — Раз вам все понятно… Мне вот в ваших словах не понятно ничего, кроме того разве, что вы собираетесь меня убить. Так убейте, и покончим с этим. Чего вы ждете?
— Не спеши, — усмехнувшись, произнес Ланге. — Сначала ты ответишь на мой вопрос…
— Зачем же мне отвечать, если я все равно умру?
— Есть разница, как умереть. Быстро и легко или медленно и мучительно… В первом случае ты будешь распят на кресте уже мертвым, во втором — еще живым… Как мой брат. Это существенная разница, Кордин. Выбирай…
— А
— Ты называешь «своим временем» Будущее? Оставь это… Впрочем, любопытно. Какова же разница?
— В мое время смертная казнь в России отменена, в ваше — нет. Вы так стремитесь попасть на виселицу за убийство?
С ироничной улыбкой Ланге достал из кармана сложенную полоску бумаги, развернул ее и поднес к глазам Бориса.
«В том, что случилось тогда, виноват только я. Прощения мне нет, и я сам себя не прощаю. Вы все поймете, когда увидите, как я искупил свою вину, поймете всю глубину моего раскаяния. Не будьте же беспощадны ко мне».
— Что это? — спросил Борис в недоумении.
— Твоя предсмертная записка. Орхидеи для Гондлевской, помнишь?
— Ребусы, ребусы, — вздохнул Борис. — Ладно, мне ясно. Это вам нужно для инсценировки моего самоубийства. Только устроить это будет нелегко! Все видели, как мы вместе уехали из Нимандштайна…
— Я благодарен за столь трогательную заботу о моей судьбе, Кордин, но пусть тебя это не беспокоит. Я все продумал весьма тщательно, у меня хватает объяснений для полиции.
Борис попытался пожать плечами, но не смог сделать этого из-за натянутых кожаных ремней.
— Задавайте ваш вопрос.
— Где книга?
— Какая книга?
— Прекрати эти детские игры, Кордин! Я думал, ты уже понял, что тебе это не поможет.
— Я понял. И все же, о какой книге вы говорите?
— Вот об этой!
Перед глазами Бориса появилась еще одна записка, написанная другим почерком.
«Свет истины в зеркале. Меня убила не книга, меня испепелил беспощадный свет истины. Вот книга; уходя, я мог бы бросить ее в огонь, но я не сделал этого. Мир принадлежит тем, у кого хватит мужества смотреть в ужасное зеркало магистериума. Мои глаза сожжены».
— Я говорю о книге, — продолжал Ланге, убирая записку в карман, — которую ты передал моему брату, чтобы довести его до самоубийства, что тебе, к несчастью, и удалось… Но и к твоему несчастью, Кордин! Так где она?
— Это была предсмертная записка вашего брата?
— Тебе это известно!
— Но там сказано «вот книга». Значит, он ее оставил. Как же она могла оказаться у меня?
— Хватит, Кордин! Ты забрал ее. У меня есть свидетель. Мне нужна эта книга. Я хочу сделать то, чего не сделал мой брат — сжечь ее! Я не знаю, почему он этого не сделал. Он прочел ее — и очевидно, нашел в ней что-то, что не позволило ему… Но я ее читать не намерен! Книга не будет больше убивать, никого и нигде. Ты отдашь ее мне, Кордин.
— Если бы не мое положение, — сказал Борис, — я нашел бы все это даже забавным… Сначала Монк требует у
— Кто такой Монк?
— Так… Один тип из Серебряного Братства. Не слышали?
— Нет. Но если за книгой охотится еще кто-то, явно не для того, чтобы сжечь… Эта книга опасна, она несет смерть. И я получу ее.
— Не от меня.
— У тебя нет выбора — кроме того, что я предложил тебе. И он не очень широк.
— Насчет выбора не знаю, но книги у меня точно нет.
— Кордин!
— У МЕНЯ НЕТ КНИГИ!
Покачивая головой, Ланге смотрел на Бориса сверху вниз, и даже некоторое сочувствие читалось в его взгляде.
— Я не понимаю тебя, Кордин. Ты идешь на мучительную смерть, только чтобы не отдать книгу. Какой же еще кары ты боишься? Что было обещано тебе — там, по ту сторону?
— Я атеист, граф. Я не верю в ту сторону — во всяком случае, не так, как это принято понимать. Просто у меня действительно нет и никогда не было этой книги. И я ничего не знаю о ней.
Подойдя к верстаку, Ланге взял нож с остро отточенным лезвием.
— Мне придется начать.
— Полученные мной раны, — быстро заявил Борис, — неминуемо наведут полицию на подозрения.
— Едва ли. Я не врач, но я очень постараюсь, чтобы все выглядело так, как мне нужно. И это будет очень, очень больно, Кордин. Хотел бы, чтобы ты передумал. Боль может заставить тебя. Но если нет… Значит, нет. Вот твой крест, и пришло время платить по твоим векселям.
С ножом в руке Ланге склонился над Борисом.
17.
Поворот был уже близко, и Оля могла видеть за лесом крышу дома на холме. Но дальше дорога проходила не по открытой местности, а ныряла в лес, обогнуть который на этом участке было никак нельзя. Оля шла быстро, ей было не по себе здесь, где справа и слева теснились вековые деревья.
Что-то ярко сверкнуло в чащобе. Поперек дороги, перед Олей на уровне ее груди, пронеслась оранжевая шаровая молния, оставляя за собой прямой, как луч лазера, пылающий след. На другой стороне молния с треском взорвалась и пропала, но след никуда не исчез. Огненный шнур преграждал путь.
Еще одна молния промчалась наперерез этой черте. Оля стояла теперь между двумя сторонами острого угла, начерченного в воздухе шаровыми молниями. Это выглядело как докрасна раскаленная проволока, с которой срывались всполохи огня…
Третья молния замкнула треугольник. Оля была заперта в его центре. Она не могла даже приблизиться к пылающим границам ее треугольной тюрьмы, они источали нестерпимый жар.
— Не можешь пройти, — послышался голос за ее спиной.
Оля обернулась. На дороге, вне пределов треугольника, стояла молодая женщина в черном платье, с роскошными, распущенными черными волосами. Как она красива, невольно подумала Оля, хотя ей было и не до того. В любую эпоху есть свои стандарты, но только красота, далекая от них, может быть подлинной.