Власть подвала
Шрифт:
Апофеозом церемонии было прохождение цепочки паломников мимо слов божественного откровения. Каждый, кроме меня, вел себя за поводок. Когда я приблизился к словам, то вышел из строя, сделал несколько шагов к последней плите и отодвинул ее. Последнее слово было «чудовищ». Итак, заповедь гласила: «покорность воспитывает чудовищ». Совершенно верно сказано. Вот они, эти чудовища вокруг меня, они идут с веревками на бледных шеях, вперяясь изнуренными взглядами в каменистую землю и даже мой поступок не может пробудить в них никакие истинные чувства.
Был ли в этом какой-то смысл? Но мы все наполняем каким-то смыслом наши
И мой собственный смысл с их точки зрения показался бы чепухой. Поэтому нельзя сказать, кто из нас прав. И я не имел права решать за них. Прочитав слово, я снова подвинул плиту на то место, где она и была до сих пор. Плита оказалась не тяжелой. Килограмм двадцать. Пусть история идет своим чередом.
Никто из них не спросил меня о том слове, которое я прочел. Вечером следующего дня я ушел от них. В память о них мне останется зеркальце, на крышке которого вырезано условное изображение трех каменных плит.
23
Следующий мир был ничем не интересен, кроме совершенно замечательного лабиринта негодяев.
Вывеску с рекламой лабиринта я увидел сразу же по прибытии, но не обратил на нее внимания, из-за своих проблем.
Я хотел вернуться. Сейчас я уже чувствовал себя как муха, которая каждым своим движением все сильнее запутывается в паутине. Я уже не думал о том, чтобы найти свой мир. Как только я прибыл, я сразу сел на асфальт и закрыл глаза.
Вокруг стоял шум оживленного летнего дня и мешал мне сосредоточиться. Перед моими глазами плыла лишь чернота, подсвеченная зеленоватыми кольцами моего внутреннего света. Кажется, путь назад закрыт для меня и из этого мира.
Ничего, еще минуты две или три и все будет понятно.
Вдруг меня сильно толкнули ногой в плечо и я упал. Передо мной стояли два охранника в форме; одному лет сорок, а второй еще подросток, паренек со светлыми волосами.
– А ну давай! – приказал старший.
Я попробовал возразить, но он не дал мне договорить.
– Перейди на другую сторону и там валяйся сколько хочешь. Здесь мой участок.
Я встал. Это по-нашенски. Точно как на земле.
– Это какая планета? – спросил я. – Случайно не земля?
Увы, о земле здесь не слыхивали.
Место, куда я попал, было подобием широко раскинувшегося рынка. Здесь продавали все, но в основном продукты. Около рыбного ряда я и увидел рекламу лабиринта. Похоже, что лабиринт пользовался спросом, потому что у двери стояла очередь человек в шесть.
Я взял брошюрку с инструкцией и стал читать. Узнал я примерно следующее.
Улицы в лабиринте узкие, шириной метра три и примерно через каждые три-пять метров поворот. Здесь ты увидишь всех негодяев, которых когда-либо встречал в своей жизни. Они заняты только тем, что избивают друг друга. Двое, трое или четверо объединяются против одного и избивают его. У жертвы нет никаких шансов.
Потом силы перегруппировываются и избивать начинают другого. Каждый становится жертвой раньше или позже – и так без конца. Чем больше негодяев было в твоей жизни, тем длиннее лабиринт, который тебе нужно пройти. Пока ты не взглянул им в глаза, они тебя не заметят, даже если ты их будешь толкать. Даже если ты заговоришь с ними, они услышат твой голос и узнают его, но не найдут тебя.
Главное – не смотреть в глаза. Обычно
Особенно нужно боятся тех негодяев, которые падают тебе под ноги – с ними легко столкнуться взглядом – и тогда ты остаешься в лабиринте навсегда. А ценность лабиринта в том, что он всегда говорит правду – можно совершенно точно узнать, негодяй ли определенный твой знакомый или порядочный человек. Можно также узнать то же самое и о себе. Можно также побеседовать с нужным человеком.
Это меня устраивало. В том случае, если действие лабиринта не распространяется на другие миры, я встречу там всего лишь охранника, который только что толкнул меня ногой. Если распространяется – я смогу хотя бы как-нибудь связаться с землей.
Я вошел с закрытыми глазами; медленно провел ногой впереди, справа и слева, чтобы проверить, не валяется ли кто-нибудь внизу; поверхность под ногами была шершавой, пахло чем-то липким и прокисшим; после этого я открыл глаза и пошел вперед. Вначале я слышал лишь незнакомые голоса. Наверное первые негодяи, которых я встречу здесь, должны быть негодяями из моего далекого детства. Их голоса я уже давно забыл, да они и изменились за столько лет. Дети повзрослели, взрослые состарились и умерли. Несколько раз я слышал голоса моих школьных учителей, но не останавливался. Я и так знал, кто из них негодяй, а кто нет. Каждый знакомый голос из далекого прошлого поднимал во мне волну воспоминаний, даже не волну – целую морскую бурю воспоминаний. Что-то все время переворачивалось у меня внутри, неуспокоившиеся пласты совести и боли всплывали на поверхность и таяли, согретые холодным светом разума. Это было так сильно и прекрасно, что мне приходилось останавливаться и пережидать несколько секунд, пока воспоминания схлынут. Оказывается, все это всегда было со мной. Все это живо пока жив я. Теперь понятно, почему люди так охотно идут в лабиринт.
Лабиринт дал мне одно из сильнейших за всю мою жизнь переживаний.
Несколько раз меня толкали. Я боялся упасть. Однажды я даже попал в центр маленькой толпы негодяев, которые были моими одноклассниками. Здесь были и негодяйки – примерно половина класса: со школами мне никогда не везло. Мне в спину даже попала парочка ударов.
Но, чем дальше я шел, тем спокойнее себя чувствовал. А когда пошли негодяи теперешних дней, чувств не осталось совсем. Я лишь вслушивался в голоса, пытаясь не пропустить тот, который мне нужен. Меня толкали со всех сторон, но я старался идти быстро, потому что провел в лабиринте уже больше часа и начал уставать. Все-таки лабиринт – это постоянное напряжение. Все время идешь как по лезвию ножа.
Наконец, я услышал его голос. Хозяин кричал, избиваемый уродиком Сашенькой.
Что же, есть справедливость в мире, пусть и не в нашем мире, но в этом есть. Я постоял и послушал. Сашенька, конечно, знал свое дело. Его коротенькая тень плясала у меня под ногами. Удары были сочны, как груши в октябре.
– Подождите! – сказал я. – Есть дело.
Избиение продолжалось.
– Дело есть!
Никакой реакции.
– Миллион долларов! – закричал я.
– Что? – спросил Хозяин.