Власть пса

Уинслоу Дон

У других, случается, жизнь складывается и похуже, думает она.

И платит ей Адан щедро.

Но не так щедро, как...

Она побыстрее выкидывает эту мысль из головы и подает дону Мигелю pan de muerto.

Руки у нее трясутся.

Тио это замечает.

Ее маленькие ручки дрожат, когда она ставит поднос на стол, а когда он заглядывает девушке в глаза, они влажны, она того гляди расплачется. Это что же, она грустит? — спрашивает он себя, или боится? И пока он пристально смотрит на нее, девушка опускает глаза на pan de muerto,

потом снова поднимает на него, и тут он догадывается обо всем.

— Какая красивая, — говорит Тио, глядя на сладкую булочку.

— Спасибо, — отвечает девушка чуть слышно.

В ее голосе Тио уловил нерешительность, будто она колеблется.

— Садись, пожалуйста, — приглашает дон Мигель, вставая и отодвигая стул для нее. Девушка присаживается, вцепляясь руками в края стула.

— Пожалуйста, попробуй. — Тио садится тоже.

— Нет-нет, булочка для вас.

— Я прошу.

— Я не могу.

— Я настаиваю.

Это уже приказ.

Ослушаться она не может.

Отломив кусочек, она подносит хлеб к губам. Во всяком случае, пытается поднести — рука у нее дрожит так, что она с трудом находит рот. И слезы, хотя она изо всех сил старается, все-таки наворачиваются ей на глаза, проливаются, и по щекам ползут черные потеки.

Она вскидывает на него глаза и хлюпает носом:

— Я не могу.

— Однако мне ты бы ее скормила.

Девушка шмыгает, но из носа у нее все равно течет.

Тио протягивает ей льняную салфетку.

— Вытри нос, — распоряжается он.

Та послушно вытирает.

— А теперь, — говорит он, — ты должна съесть булочку, которую испекла для меня.

— Ну пожалуйста! — вырывается у нее.

А мои племянники, интересно, уже мертвы? — гадает Тио. Гуэро не посмел бы пытаться убить меня, если б Адан, а уж тем более Рауль были живы-здоровы. Так что они либо уже мертвы, либо скоро умрут. А может, у Гуэро и с ними сорвалось? Будем надеяться, думает он и делает себе мысленную пометку связаться при первой же возможности с племянниками, как только будет завершено это triste [117] дельце.

117

Пустяковое (исп.)

— Мендес заплатил тебе кучу денег, верно? — спрашивает Мигель Анхель девушку. — Новую жизнь для тебя устроил, для всей твоей семьи?

Та кивает.

— У тебя ведь есть младшие сестры? — спрашивает Тио. — И твой пьяница-отец бьет и мучает их? А с деньгами Мендеса ты могла бы вызволить их, купить им дом?

— Да.

— Я все понимаю.

Девушка с надеждой смотрит на него.

— Ешь, — бросает он. — Это легкая смерть. Я знаю, ты бы не хотела, чтоб я умирал медленно и в мучениях.

Она задерживает кусок у рта. Ее колотит дрожь, крошки липнут к ярко-красной помаде. Крупные тяжелые слезы падают на булочку, портя сахарную глазурь, которой она так старательно ее обмазывала.

— Ешь.

Девушка

откусывает, но проглотить не может. Тио наливает бокал красного вина и всовывает ей в руку. Она отхлебывает, и это вроде как помогает, она запивает хлеб вином, еще один кусочек, еще глоток вина.

Дон Мигель, перегнувшись через стол, гладит ей волосы тыльной стороной ладони. И тихонько бормочет:

— Я понимаю, понимаю, — другой рукой поднося остатки булки к ее губам. Она открывает рот, запивает последний кусок — и тут стрихнин действует: голова запрокидывается назад, глаза широко распахиваются, и предсмертный хрип влажно булькает между приоткрытыми губами.

Тело ее Тио приказывает выбросить за ограду собакам.

Парада закуривает сигарету.

Затягивается, наклоняясь, чтобы надеть туфли, недоумевая, с чего вдруг его разбудили в такую рань и что это за «срочное личное дело», которое не может подождать до восхода солнца. Он велел своей домоправительнице проводить министра образования в кабинет и передать, что он скоро спустится.

Парада уже много лет знает Сэрро. Он был епископом в Кульякане, а Сэрро губернатором в Синалоа, он даже крестил двоих законных детишек этого человека. И как будто Мигель Анхель Баррера выступал крестным отцом на обеих этих церемониях? — старается припомнить Парада. И уж точно Баррера приходил к нему договариваться и о духовном, и о мирском для незаконного отпрыска Сэрро: губернатор переспал с молоденькой девчонкой из какой-то деревни. Ну хотя бы ко мне обратились, а не к акушеру, чтоб сделал аборт. Это уже говорит в пользу Сэрро.

Но, думает Парада, натягивая старый свитер, если речь идет снова о какой-нибудь юной девице в интересном положении, я точно разозлюсь. Сэрро пора уже быть поумнее, в его-то возрасте. Мог бы извлечь уроки из собственного опыта, если больше неоткуда, да и в любом случае — почему обязательно в... — он взглянул на часы, — в четыре утра?

Парада звонит домоправительнице.

— Кофе, пожалуйста. Для двоих. В кабинет.

Последнее время его отношения с Сэрро сводились к спорам и уговорам, к просьбам и угрозам: он неоднократно подавал министру образования прошения о создании новых школ, об учебниках, бесплатных завтраках и увеличении штата учителей. Переговоры тянулись бесконечно. Парада балансировал на грани шантажа, бросив однажды в сердцах Сэрро, что нельзя к глухим деревушкам относиться как к детям-бастардам, но наглость окупилась: появились две начальные школы, наняли десяток новых учителей.

Может, Сэрро удумал какую месть, гадал Парада, спускаясь вниз. Однако, открыв дверь в кабинет и увидев лицо Сэрро, понял: дело гораздо серьезнее.

Сэрро не стал тратить слов даром.

— Я умираю от рака.

— Мне ужасно жаль слышать это, — пробормотал ошеломленный Парада. — Неужели нет никакого...

— Нет. И надежды нет тоже.

— Ты желаешь, чтобы я выслушал твою исповедь?

— Для этого у меня есть священник.

Сэрро протягивает Параде кейс:

— Я принес тебе. Не знал, кому еще можно отдать.