Власть
Шрифт:
– Надо верить. Это необходимо. Без веры трудно.
– Я согласен, надо верить. Но надо верить в то, во что действительно ты веришь от души, а не со страху перед сатаной или чертом, или оттого, что так надо. Мол, сосед мой верит, и я буду верить. Вера должна исходить от сердца, а не от букв на бумаге, или чувства стадности.
– Послушай: "О Господь наш! Влей стойкость в нас и укрепи наши стопы, и помоги против неверных''!
– Да пошел ты в жопу!
Он мне надоел. Меня бесила его ограниченность. Какая блистательная серость!
Возможно он как
Я еще встречусь с этим моллой, это будет чуть ниже пересказано. Об этом после.
Религия не для меня!
– и это понял я!
Опять же, заметьте, время сыграло свою роль. Если мысли о религии застали бы меня двумя годами раньше, возможно я стал бы сильно верующим. Но думы о религии чуток опоздали...
Я уже был другой. Принципы оказались непринципиальными.
Религия - это убеждение, что все происходящее с нами необычайно важно. И именно поэтому она будет существовать всегда. Но только не для меня.
Хотя надо признать и то, что если люди настолько плохи, обладая религией, то кем бы они были без нее? Пусть лучше они верят. Это их лекарство. Она именно им и нужна, как нужен цитрамон для боли головной.
Все во власти Бога. Господи, как мне за тебя стыдно!
...
Я начал глушить свои нервы водкой. Особо хочу поговорить о водке, о выпивке. Пил дико я, страшно, до подушки, дым коромыслом шел, заказывал заранее носилки, чтобы меня выносили из кабака.
Читатель! Если всю водку, какую я выпил, вылить на тебя, ты утонешь. Или захлебнешься.
В принципе, пил я уже давно, еще будучи аспирантом я начал это дело. Тогда и компания подобралась хорошая, и время было другое, и водка была качественнее. Это была Вакханалия (поклонение Богу вина).
Чем старше был, тем лучше пил. Я поднимал амплитуду своих алкогольных возможностей все выше и выше. И главное, я гордился этим. Дескать, я в отличие от того то или этого, смогу выпить литр водки, а потом пивка добавить. И ни в одном глазу.
Расскажу случай. Я его не могу не вспомнить без содрогания даже сейчас. Начну с самого начала. Это был еще 1990 год, Советский союз. Мы были тогда аспирантами. Пили водку в лаборатории, рядом с колбами, установками, чертежами и пр.
Не потускнела свежесть впечатлений. Сама атмосфера того времени отложилась в памяти, как лоскуты радуги, проступившие сквозь пелену грозовых облаков. Во всем ощущалось единство настроений. Вместе пили, вместе писали статьи, вместе занимались наукой.
Каждый наш присест был ярким спектаклем, каждый день - как хлопушка с сюрпризом. Это все было очень давно, а может быть, еще раньше.
Со мной вместе пили Акрам - ныне покойный, и Намик, ныне старший научный сотрудник. Однажды выпили мы много, и даже чересчур. И Намик наш не выдержав, стал вырывать, блевать. Он успел продвинуться к раковине, бережно обнял ее руками, облевал ее всю. Раковина была забита его "ригалетом". Запах
И вот тут Акрам сделал то, чего вряд ли кто-то сможет сделать. Поняв, что до завтрашнего утра помещение должно быть убранным, он сам, своими руками, пальцами, начал чистить раковину от "этого". В одной руке он держал кулек, а другой рукой бросал в кулек то, что вырвал Намик в раковину. Я это пишу, и меня снова затошнило, а ведь прошло немало лет.
Я считаю, что это был героизм со стороны Акрама. Я бы так не смог. Никто не смог бы это сделать!
И это тот самый Акрам, который считался отщепенцем в институте, его бранили педагоги, профессора - доценты. Хотя он среди российских ученых задавал тон, был центральной фигурой.
Был другой случай. Я уже преподавал в Политехе, был доцентом. Вел занятия в аудитории, студенты сидели напротив меня. Вдруг в дверь постучали, это был Акрам. Тот самый. Он, попросив прощения, вызвал меня в коридор.
Оказывается, внизу, этажом ниже, на соседней кафедре, отмечали день рожденья нашего коллеги. Акрам убедительно просил меня спуститься туда буквально минут на 10-15.
Я попросил своих студентов посидеть минут 10 одни, без меня, напомнил старосте группы, что шуметь нельзя, иначе в деканат всех вызовут.
И мы пошли с Акрамом отмечать торжество. На кафедре был Аля - фуршет. Педагоги стоя пили, закусывали, смеялись, шутили. Мое появление все приветствовали громкими возгласами. Впопыхах выпив граммов 300 водки, минут через 20 я напомнил Акраму, что у меня урок наверху, я должен идти к своим студентам.
Я выбежал оттуда, и быстренько наверх, к своим студентам ринулся.
Приход от водки был хороший, приятный и блаженный. Студенты заметили изменение в моем состоянии. Движения мои были уже другие, глаза блестели, язык ушел в глотку, говорилось с трудом. Но все же говорил.
Я старался не смотреть на студентов. Рассказал я им историю одну. Она была занимательной. Послушайте и вы ее.
''В 1989 году, на кафедре ТОТ (теоретические основы теплотехники), работал еврей один - Натан Мардухаев. Он был научным сотрудником. У этого Натана жила в Израиле тетя, по имени Хава. Ее таки и величали - тетя Хава. Так вот она там, в Хайфе, умерла, скончалась.
По обычаям еврейским покойника кремируют (сжигают), не избежала этого обычая и тетя Хава. По всем канонам иудейским, превратили ее тело в прах, а прах с мукой смешали, чтоб после похорон, земля им пухом хлебосольным оказалась.
Но тетя Хава завещала захоронить ее в Баку, и родственники не смели отказать ей. Прислали в бандероли муку (а там же прах ее), депеша сверху, где написано, что это - не мука, а прах ее! Имейте мол, ввиду.
Весь ужас в том и состоял, что бандероль был вовремя получен - депеша опоздала! Натан раскрыв посылку из Израиля, подумал, что его родичи на пасху прислали им еврейскую муку. И в доме у него мацу стали готовить. На ней не ограничились, печь стали коржики, печенье, и всякое печенное.