Властитель
Шрифт:
– Иди же! – почти злобно приказала она…
… Прикосновение к ней стало сигналом… контактный запал, приводящий к взрыву. Я взорвался, и та моя часть, которая (как мне казалось) оставалась холодным наблюдателем, была немедленно сожжена, уничтожена в вихре… Руки… торопливо отброшенная одежда, растаявшая иллюзия ее платья, ногти, рвущие кожу моей спины… все не кончалось, не могло кончиться, сгорало в потоке времени, объятий, поцелуев… и только фрагменты, только окна в темнице безумия; на секунду ее лицо в смертельном обмороке невыносимого наслаждения дало мне передышку, словно зверю, застигнутому за убийством… ненадолго; пальцы ее жили сами
давала мне покоя, держала в страшном напряжении, я видел ее глаза… Потом отпускала, когда я уже соглашался умереть, отпускала, чтобы самой умирать, содрогаясь в мучительных конвульсиях, и… уходила, запрокинув прекрасное, ангельское лицо… Лишь под утро, когда я уже ничего не осознавал, она позволила мне… Пробежалась пронзительными пальцами… Я словно умер…
4
Я ХОЧУ ТЕБЯ УБИТЬ
Когда я проснулся, Лена еще спала. Занимался рассвет; в спальне одной стены не было, и галечный пляж начинался прямо в комнате. В сотне метров тихо накатывались на берег волны моря, а сбоку, из-за вершин невысоких гор, уже показывался краешек солнца. Косые желтые и алые лучи висели в новом хрустальном воздухе едва рожденного дня, неровно пятная воду, и вершины ближней рощи, и детское лицо спящей женщины. Свежий бриз выстудил комнату, пахло водорослями, рыбой и утром…
Я подошел к гальке, ступил на округлые камешки и прошел метра два, пока не наткнулся на невидимую преграду – дальше шло изображение. Рядом, заставив меня вздрогнуть, пролетела похожая на чайку птица, но крупнее. Лицо обдало ветром от крыльев, хотя я был уверен, что птица ненастоящая.
Я не представлял, что можно жить в такой роскоши.
Я быстро и бесшумно оделся, а потом шел по пустым, просторным залам, где тоже попадались прозрачные стены, но моря уже не было, а был лес и дикая степь, но везде восходило солнце, обновляя утренний воздух светом и теплом нового дня. У выхода пришлось объяснять маске на стене, что я желаю покинуть этот дом и почему желаю. Из-за технического казуса, а возможно, вследствие извращения быстротекущей моды маска стража оказалась вдавленной в стену, поэтому губы у настенного лица обращались к кому-то в глубине, а не ко мне. Это было странно и неприятно, но пришлось стерпеть; дверь открылась только после того, как я назвал свой личный помер.
А па улице немного погодя рядом со мной остановилась черная литая машина, оказавшаяся полицейским экипажем, взмахнула крылом дверцы, и без лишних слов мне было приказано сесть в кабину.
Изнутри все было прозрачным, как в модуле вчера, даже кресла, так что казалось, шестеро людей в неудобной, полусогнутой позе просто рассекают низкие облака, следуя неведомым маршрутом. Впрочем, я вовремя вспомнил, что снаружи нами нельзя полюбоваться.
Машина резко пырнула на крышу одного из прямоугольных, подпирающих небо громадин и тут же утонула внутри. Через несколько секунд грузовой лифт доставил нас к месту назначения, машина всполошенно взмахнула крыльями дверок, и с обеих сторон мы вышли.
Меня немедленно и грубовато обыскали. В одном
Мы проходили по коридору мимо множества открытых взору залов, где кишмя кишело полицейской братии. Все толкались, беседовали друг с другом, жужжали, словно насекомые. Высоко над головой плыли блуждающие светильники, похожие на мерцающие облака, а иногда – на многогранные глыбы из хрусталя.
Слава богу, нам не приходилось протискиваться: слух обо мне раздвигал толпу.
В кабинете, куда меня ввели, к удивлению своему, я обнаружил давешнего громилу из космопорта. Он оказался лейтенантом, и фамилия его, фатальным образом повлияв на судьбу, прекрасно вписывалась в систему его профессиональных обязанностей. Звали лейтенанта Павел Григорьевич Стражников.
Инструкция, видимо, приписывала использовать генералами придуманный этикет общения с задержанным, поэтому все шесть легавых дружно представились. Первым назвался майор, возглавляющий всю банду и, кроме того, отдел по особо опасным преступлениям: Михайлов Виктор Александрович.
Я, собственно, не старался запомнить их имена. Мне было не до того, потому как ночное приключение странным образом подействовало на меня, вызвав прилив раздражения.
Я прилетел сюда, чтобы разобраться со своими проблемами, и тут же оказался участником загадочных и непонятных мне событий.
И я был крайне раздражен.
Молчание заставило меня вернуться в кабинет. Майор Михайлов, фигурой живо напомнивший мне половозрелого копта, все еще вертел перед собой изъятое у меня удостоверение и непонятно почему медленно приходил в ярость.
– Неужели тот самый? – спросил лейтенант Стражников, получил утвердительный ответ и встал со своего стула. Похлопывая по руке дубинкой, двинулся ко мне. – Ах ты!.. – злобно зашипел он.
– Только начни, я тебе сразу личико попорчу, – сказал я.
Он сумел взять себя в руки, хотя глаза продолжали метать молнии, а зубы сжимались так сильно, словно изо всех сил удерживали рвущуюся из нутра брань.
– Вы, ребятишки, не думайте, что я испугаюсь вашей формы. Я честно выполнил свой долг перед обществом. Я здесь на законных основаниях. Вы только дотроньтесь до меня, и, клянусь, вас тут же вынесут отсюда.
И я вновь ухмыльнулся, не спуская глаз с дубинки верзилы. Я знаю, какое произвожу впечатление, когда этого хочу.
Конечно, я не высок, как лейтенант, и не кажусь атлетом, как майор, но они, возможно, и дня не протянули бы там, где я прожил бесконечные десять лет.
И эти годы наложили свой отпечаток.
Глаза у меня серо-стального цвета; я привык видеть мир под прицелом. Только в редкие минуты мои глаза теплеют, становясь воплощением искренности и доброжелательности.
Волосы – светло-русые. Внешность моя подразумевает натуру выдержанную, хладнокровную и волевую.
На самом деле я импульсивен. Я сначала действую, а потом думаю, и не всегда первое находит одобрение у второго.
И я давно был бы уже трупом, если бы мир наш имел в основе хоть крупицу логики и разума.