Вляп
Шрифт:
– - Пойдёшь ко мне? Мне Гордей должен. Попрошу - отдаст. Даже пальцем не тронет. Как на Гордеевский двор приведут - я тебя и заберу. Неволить не буду. Работой изнурять не буду. Плетей... тоже не будет. Обещаю. Пойдёшь?
Ни фига себе! Мне предложение делают. Да еще какое. Это куда круче чем просто "в замуж". Чтоб в этом мире да у невольницы спрашивать... Да еще обещать, что пороть не будет! Чудны дела твои, Господи! Есть же и в этом мире приличные мужики, которые даже к рабыне... как к рабыне, но по-доброму. Нет, добрый человек, не пойду. Мне просто не дойти до Гордеева двора. Да и если я с тобой буду - обоим скорая смерть. Ты хоть и мечник, а против
Что на меня нашло... Сунул ему в руки тряпки свои, чтобы руки у него были заняты, одной рукой обхватил за затылок, другой пуговичку на никабе скинул и - впился в губы. У него глаза все шире и шире. Тут я тряпки назад, личико прикрыл и - ходу. К Фатиме. Пока единственный нормальный в этом дурдоме - не очухался.
И побежали. Сначала танцевальное лишнее снять-собрать, нормальное одеть. Потом бегом на Степанидино подворье. Юлька уже там, снадобья свои собирает.
– - Боярыня велела тебя срочно с подворья увести. Хотенею Ратиборовичу отдать тебя пришлось обещать. Иначе Гордей никак на свадьбу не соглашался. Позор свой вспоминал - как ты его перед слугами да боярыней на колени поставил. Забьёт-замучает. Да только боярыня таких клятв не давала. А ежели тебя попортят - Хотенею грустно будет. Вот добрая бабушка, о внучке любимым беспокоясь, решила тебя от Гордея и дочки его спрятать. Цени, холоп, заботу боярскую.
Цацки всякие, штаны шифоновые, еще кое чего - в отдельную торбочку. Ну, на полпуда не тянет, но вес имеет. Ещё пару торб, вроде с одеждой, торба с Юлькиными горшочками, баклажками.... Уже дело к полуночи, темно совсем. Снова побежали. Через двор к Саввушкиной конторе. Но вход вроде с другой стороны, внутрь, в люк в полу, факел горит и еще лежат. Пошли. Лестница вниз и вниз. Понять трудно, но по ступенька получается этажей 8-10. А по перекрытиям бревенчатым - всего четыре. Потом уже по ровному, бегом-бегом. Разветвления какие-то появились. Юлька выдохлась совсем. Остановились отдышаться. Платок скинула, жарко, голова мокрая... Тут Фатима ей удавку и накинула. В горб коленом - и тянет. Никогда не видал как человека так убивают.
Фатима тянет, Юльку давит, а на меня смотрит: не дёрнусь ли. Нет, я к стенке прижался. Меня же вроде, ни в воду, ни в землю нельзя. Но что там Степанида Фатиме велела...
Все. Затихла. Фатима удавку сняла, на пальце покрутила, на меня смотрит, ухмыляется.
– - Страшно, малёк? Не боись. Боярыня велела тебя в укромное место спрятать.
И кивком в сторону Юльки:
– - Обдери.
Покойников здесь либо обмывают, если свой и хоронить собираются по обряду. Либо обдирают, если просто так бросят. Обдираю. Снять все. Тряпки, украшения, крестик с противозачаточным шнурком, кису, что у Юльки между грудей сохранялась.
– - Гребни сними, волосы обрежь.
А это зачем? Ага, понятно. Бабу без волос опознать трудно. Фатима в отрезанную косу факелом ткнула. Ну и вонища. За руки схватили, потащили подальше вглубь прохода. Так и бросили голую. Эх, Юлька-Юлька. Никогда я прежде твоего тела не видел. Пробовал, но не видел. Вытащила, выходила, выучила, в хорошее место пристроила. Все хотела как лучше, а получилось как всегда. Жизнь - болезнь неизлечимая. Всегда кончается смертью. Кому раньше - кому позже. И меня... может даже сегодня. А ты здесь полежи. Здесь сухо. Высохнешь, мумифицируешся. Черви тебя есть не будут. В отличии от меня в болоте. Прощай лекарка-горбунья. Первая моя и, наверноеm последняя, единственная женщина в этом мире.
– - Не спи. Переодевайся.
Опа - рубашка-косоворотка. Исконно-посконная русская одежда. Поганско-степнякского происхождения. Всаднику постоянно приходится горло от встречного ветра беречь, вот степняки и сдвинули застёжку в бок на воротнике-стоечке. На голову сперва бандану собственного изготовления - плешь свою приметную прикрыть, сверху чёрную войлочную шапку и по-глубже - прикрыть дырки в ушах. Да уж, удружил мне Хотеней со своим подарочком. Не дарил бы серьг, и уши бы целы, и кузнец живой. Сверху кафтанье какое-то. Длинно - кочевники такое не носят, им в седло в длинной одежде не удобно. Но я - рабёныш, одёжка с чужого плеча - сойдёт.
– - Стой. Сымай штаны.
Я чего-то напутал? Штаны как штаны. Чего Фатима дёргается.
– - К стене. Спиной. Руки.
Я еще и сообразить ничего не успел, а она меня к стене прижала, цапнула за горло одной рукой, коленом по моим ногам, чтобы раздвинул. Ухватила ... хозяйство моё. Жмёт и выворачивает. Лицо почти впритык к моему лицу.
– - Теперь ты раб, я - господин. Госпожа боярыня велела тебя довести до тайного места. А вот каким - не сказала. Если дорогой хоть что, хоть как - оторву и думать не стану. Понял?
Я несколько офигел. Она же сама меня "господином" назвала. Тоже, как Юлька, первая и, похоже, единственная. А теперь... не, нет у холопов солидарности. И быть не может. Горло отпустила, со стены горсть земли - и мне под нос:
– - Клянись. Ешь землю.
Ой-ей-ой! Да она же мне мой... Хотя покойнику все это... Больно же, мать твою!
Ем. Землю. Пока она... крутит. Вот такая модификация ветхозаветной "клятвы на стогне". Там кто-то из праотцов позвал слугу, положил руку его себе на свой аппарат и велел поклясться, что тот куда-то съездит и чего-то там сделает. Самая крепкая клятва. Не богом, не жизнью своей или детей - клятва на господских сырых яйцах. Тут, правда, не я держу, а меня держат. Но, учитывая Фатимушкину гендерную принадлежность, пожалуй, единственно возможный вариант.
Тоже часть этого мира. Надлежит принять как своё, естественное, общепринятое... Воспринять, восторгнуться и рассосать в себе.
Съел, утёрся, отплевался, оделся. Подхватил брошенные мне торбы - господин с поноской при наличии раба - нонсенс. Побежали. Потом лестницы вверх. Факеншит, как мне это надоело. Они что, не могут меня как-то попроще убить? Без всей этой беготни? Три последних дня непрерывные репетиции к выступлению. Потом собственно... мой бенефис. А по ночам - мучительно соображать как-таки выскочить... из под топора.
Последняя дверь, за ней лаз. Нора какая-то. Вылезли. Наконец-то. Небо над головой.
"Она любила на балконе Предожидать зари восход. Когда на тёмном небосклоне Звёзд исчезает хоровод".Небосклон еще тёмный, но хоровод уже исчез. А вокруг какая-то стенка каменная кругом, мусор всякий, черепки. Фатима на стенку вылезла, меня вытащила. Опа... Так это же Гончары! Несколько под другим углом, но вид на огороду Ярославову мне знаком. Вон там должен быть тот яр, по которому я тогда лошадь под уздцы тащил, а сзади бежала Юлька и, то крестилась и в землю кланялась, то подгоняла и в спину пихала. Эх, Юлька... Добежала, успела. Теперь лежи-отдыхай. Вечно.