Вместе (сборник)
Шрифт:
Отдай долги, в поход собираясь, можешь ведь не вернуться
Скрипя деревом, шлюп нес старого воина по волнам моря и времени. В задумчивости стоял он на палубе и наблюдал, как величественно парил в воздухе поморник. Неожиданно из трюма послышался шум. Ветеран, с трудом передвигая холодеющее тело, спустился вниз. Там он, лишенный всеми произошедшими ранее событиями способности удивляться, обнаружил Берга, соратника по оружию. Тот полулежал на каких-то тюках спиной ко входу и что-то сосредоточенно делал. Ветеран подошел к нему вплотную
— Эй, Берг, дружище! Так ты жив! Как ты из мясорубки той кровавой выбрался?
— Жив, жив еще пока. Спешить, спешить надо.
— Да ты весь в крови!
— Это ничего, ничего. Не мешай только. У меня времени совсем мало. Разрешили не надолго.
— Хорошо, хорошо! Не буду мешать, только скажи, что ты делаешь?
— Потом, потом…
Ветеран в недоумении отступил вглубь трюма. Он отчетливо вспомнил, как на Берга обрушился страшный удар двуручного меча и тот, истекая кровью, рухнул на палубу. «Неужели выжил… Или нет…»
— Чашку я делаю, — вдруг заговорил неожиданно спокойным голосом Берг. — В детстве такую же разбил. Любимая она у матери была. Всегда она из нее пила. А я разбил. Случайно, конечно. Плакала мать очень. Но меня не ругала. А за что? Я же не специально разбил. А от того, что не ругала, еще тяжелее было. Я тоже плакал. Сильно плакал. Осколки собрал, а склеить не могу. Вроде бы чашку разбил, а, казалось, что матери сердце. Плакал, губы кусал. Потом забыл. Сейчас уходить пора, вот и вспомнил. Завершить все надо прежде, чем проститься со всем. Иначе, себя-то я знаю, маяться там буду.
— Так ты уже, что ли…
— Да какая разница! Ладно, поговорили! У меня еще дел много: обжечь надо, разукрасить. Ну бывай! Встретимся еще!
Поднявшись на палубу, озадаченный Ветеран подошел к Сове. Но та, опережая вопрос, сказала:
— Не спрашивай. Сам думай, Ничего не скажу. Итак, как с маленьким, с тобой вожусь.
«Чего это она разошлась?»
Он отошел, сел возле борта на палубу. Мысли роились в голове, словно встревоженные пчелы. Но одна все же выделялась. Она-то и хмурила лицо старого вояки.
«А все ли я склеил перед тем, как уходить? Уходить?… А может быть, я уже ушел?»
Кто подарил нам жизнь, того мы вечно будем вспоминать в молитвах
Прошел день, нищий на события. Ушло за горизонт светило. В сумерках воин спустился в трюм и устроился на ночлег. Не успел Ветеран провалиться в блаженную пропасть сна, как его кто-то осторожно потряс за плечо.
— Сова, опять твои штучки! — зло пробурчал он.
— Ты только не удивляйся, старший. Это я, Эрд.
— …Но, но… Ты же погиб! Я своими глазами видел: две стрелы в тебя попало.
Постой, постой, дай огонь зажгу. Так вот же они, стрелы, торчат!
— Да, погиб я, погиб. Не волнуйся ты так. Не мог я там оставаться, пойми. После боя мертвых родственники опознают, потом хоронят. А я у матери один. Меня найдет — сразу ума лишится. А не найдет, будет думать, что я, может быть, жив, или в плену, или еще что…
— Так,
— Да вот так и оказался. Когда захочешь мать сберечь, и не такое еще сможешь.
Ветеран пошевелил губами, но звуки не вышли наружу. Эрд прилег невдалеке от него, и лунный свет упал на его молодое лицо. Оно было белым, как первый снег. Мука не отражалась на нем, но была скорбь. Тихая скорбь юноши, многое не познавшего в этом мире перед гибелью и потому только интуитивно понимающего, что он потерял, потеряв жизнь.
«Зачем они мне все являются? И Берг, и молодой? Может еще кто придет? Или это я к ним уже пришел?»
Вилась веревочка, не вышла бы коса
Вот уже и внутренняя ткань нашей невеселой повести начинает с треском рваться, испытывая колоссальное напряжение, вызванное неведомыми силами. Хотя, извините, нет, этот треск — это треск грома приближающейся грозы.
Любил погреться мотылек, да, видно, чересчур
Раскат грома, словно слившийся воедино залп тысячи орудий, разорвал глухую тишину открытого моря.
«Поздно. Уже совсем поздно», — почему-то подумал Ветеран. Молнии, словно гигантские огненные столбы, на доли секунд подпирали небосвод.
«Сова… Где Сова?!» — вдруг спохватился он.
Тяжелейшее испытание ожидало воина. Как будто предчувствуя это, взгляд его, казалось, целую вечность плелся в сторону места, на котором обычно сидела Сова. Яркая вспышка очередной плазменной стрелы осветила палубу. Время остановилось. Молния не погасла. Гром грохотал, не переставая.
Сова взглянула на Ветерана в последний раз своими бездонными глазами, взмахнула крыльями и исчезла для него навсегда, растворившись в воздухе. На палубе, точно там, где только что была Сова, лежало бездыханное тело. Его тело.
«Поздно! Совсем поздно!» — неслось внутри сущности Ветерана.
Текущие события, тут же переходящие в воспоминания, напоминали изощренный калейдоскоп.
Дух его медленно поднимался ввысь и слушал, как внизу мало-помалу затихает гроза.
Ему еще до конца не верилось, что все уже позади. Печально оглядываясь по сторонам, прощаясь с материальным миром, он испытывал невыносимую тоску — тоску расставания с Землей, Океаном, Солнцем, грозой, разбитым кораблем, Совой и людьми. А когда самый последний раскат грома грозно грянул завершающим аккордом, ему стало ужасно больно и обидно за то, что такие простые и понятные для человека мысли о мире и единстве пришли к нему так поздно. Слишком поздно.
«Океан состоит из несметного количества капель, пустыня — из несчетного числа песчинок. Что такое капля или песчинка?
Ничто! А океан?! А пустыня?! В единении сила и смысл. Чел — это не миф. Чел — это цель, может даже и не достижимая, но цель. Война столь же абсурдна, как собака, кусающая сама себя, как лев, поедающий собственное мясо». Однако, поздно делать выводы, когда точка уже поставлена.
Последние отголоски грома стихли, молнии погасли, и мир погрузился в абсолютную темноту.