Во льдах

Щепетнев Василий Павлович

— Высоцкий сейчас в фильме снимается. По Вайнерам, — сказала Ольга. — Говорят, хороший фильм будет.

— Он рассказал, что и сам играет, и сам режиссёр.

— Верно говорит. То есть главный там Говорухин, но и Высоцкий тоже… Мы вот думаем… — она запнулась.

— Что думаете?

— Нам предложили…

— Нам предложили экранизировать «Дело о Лунном Звере», — докончила за Ольгу Надежда.

— В каком смысле — вам?

— Нет, снимать, конечно, будем не мы. Но сценарий по нашей повести, — ответила Ольга.

«Дело о Лунном Звере» — это

повесть, написанная Джошуа Мозесом, то есть Лисой и Пантерой. В духе мистических страааашных историй с детективной подкладкой. А Джошуа Мозес — перебравшийся в СССР американский негр, ему мистика дозволяется, как часть народной африканской культуры. Повесть эта вышла не в «Поиске», а в «Юности», и привлекла внимание, похоже, не только читателей обыкновенных, рядовых, но и тех, кто могут принимать серьёзные решения. Такие, как осуществление экранизации.

— И эту новость вы, девочки, предлагаете запить кефиром?

— Чаем, Чижик, чаем!

Я посмотрел на девочек.

— Нет, мы не беременны, — засмеялись обе. — Просто договор не подписан. Как подпишем, так сразу в «Москву» пойдем. Или тебе ресторан ВТО больше глянулся? Или ЦДЛ?

— Разберемся, — сказал я. — Так что вы думаете насчёт Владимира Семёновича?

— Насчет Владимира Семёновича мы думаем пригласить его снимать фильм.

— А не рискованно? Сегодня за обедом он граммов сто пятьдесят выкушал, как я — ложку рыбьего жира.

— А в картине будут два режиссера. Для подстраховки. Зато представь: режиссер — Владимир Высоцкий! Это имя, это афиша, это касса!

— Всё-то у вас продумано.

— Да, мы такие. Стараемся.

Я доел свой кусок торта. Если есть регулярно, то можно привыкнуть и к московскому Киеву. Возможно, встреча с Высоцким вовсе не случайна. Возможно, он хотел поговорить со мной о фильме, но, увидев, что я не в курсе, передумал. Нет, он не следил за мной, конечно.

Но кто-то знал моё расписание. И сообщил Владимиру Семёновичу. Паранойя? Пусть.

На успех у девочек чутьё хорошее. Если им не будут ставить палки в колёса, а, напротив, будут помогать (как не помочь, особенно Ольге Стельбовой), то получится интересный фильм.

— А ты бы, Чижик, мог написать для фильма музыку.

— Я? Для фильма с Высоцким? Да вы смеетесь!

— Высоцкий споёт две песни. Одну шутейно-простецкую, даже немножко хулиганскую, другую душевную, патриотическую. А ты напиши закадровую музыку, такую, чтобы мурашки по всему телу. И внутри тоже. В духе «Пустыни», где безлунная ночь.

— Я попробую.

— Не нужно пробовать, нужно написать.

— Ладно. Когда покажете отснятый материал, я проникнусь и напишу.

— Слово?

— Договор. Подпишем договор, так куда я денусь?

— Только учти, много тебе не заплатят. Привык миллионы сшибать с дикого Запада, здесь всё иначе.

— Тем хуже для Запада, — ответил я.

— Чем же хуже? — удивилась Надежда.

— У них в искусство идут ради больших денег. Десятков, сотен тысяч, а лучше миллионов. Яхты, виллы, даже личные самолёты. А у нас — только

по зову души. Приносить людям радость — вот зачем идут люди в искусство. И пусть «Звёздные войны» собирают по миру вагоны денег, наши фильмы душевнее, чище. Поэтому и в миллионном Нью-Йорке, и в маленькой кенийской деревушке, и в австралийском буше люди охотнее пойдут смотреть наш советский фильм, чем очередную поделку Голливуда.

Девушки посмотрели на меня с подозрением.

— Кстати, о Нью-Йорке. Мы получили письмо. Нас хотят перевести на английский и опубликовать в журнале «The New Yorker», — Лиса передала мне листок бумаги.

И в самом деле, хотят. Вставную новеллу из «Тайны плантатора Иглесиза», небольшую, как раз под формат журнала. Просят разрешение и сведения о том, кто скрывается за псевдонимом Джошуа Мозес.

— Большая честь.

— Ты думаешь?

— Наших они не жалуют. Кажется, публиковали Набокова, да какой же он наш? И Бродского, который, в общем-то, тоже теперь не наш. Стать с ними в один ряд…

— С эмигрантами-то?

— Александр Алехин тоже числился в эмигрантах, а сейчас — великий русский шахматист. Не в паспорте дело. Джошуа Мозес — тоже эмигрант, только в другую сторону, и это важно. Пусть видит Америка, что не только туда, но и оттуда.

— А как насчет псевдонима?

— Интригуйте. Мол, автор по личным причинам не желает раскрывать подлинное имя. Но у вас, как у работников «Поиска», есть полная доверенность на ведение дел от его имени. Нотариально заверенная, и тому подобное. Так об этом переводе шла речь?

— Не только, — девочки говорили твёрдо, но видно было, что даётся им это не просто. — ЦК комсомола собирается перевести «Поиск» в Москву. В смысле — редакция будет здесь, в столице. В составе «Молодой Гвардии».

Я это ждал, я это предвидел, я к этому готовился, но всё равно стало больно. Не сколько за себя, сколько за наш Чернозёмск.

Года два-три назад я подарил как-то сельской школе пианино, «Петроф». Хорошее. Проверил, как его перевезли, как установили в актовом зале — ну, не зале, а зальчике, но для пианино это даже лучше. Настройщика обеспечил. И даже сыграл детишкам на встрече всякое разное — показать и возможности инструмента, и возможности человека.

А потом, месяца через три, ехали мимо с девочками уже по сельхозотрядовским делам, дай, думаю, загляну.

Заглянул.

А пианино-то нет. Нетути, как говорят в том селе. Директор школы забрал себе. Он, директор, даже и не смущался: дети такое ценное пианино только испортят, а у него дома оно в целости и сохранности. А надумает кто поиграть — пусть приходит, двери всегда открыты.

Ага, ага.

Я и сам, конечно, сплоховал, «Петроф», как же, смотрите, какой я добрый. Нужно было брать самое дешёвое, дрова, да ещё из комиссионки, а я раздулся от чувства собственного величия, ничего-де не пожалею для земляков! Но директор виделся мне человеком совершенно порядочным. Он и есть порядочный, на свой лад, и, возможно, поступил правильно, но обидно.