Во льдах
Шрифт:
Когда руководители страны поднялись на трибуну Мавзолея, стало ясно: Андропова среди них нет.
Ну, нет, значит, нет.
Никаких предупредительных разъяснений ни в печати, ни по радио не было.
Годят.
От имени Центрального Комитета партии и Советского Правительства с праздником шестьдесят первой годовщины Великого Октября всех поздравил министр обороны Устинов. Ничего необычного, так и по протоколу положено. Но кто его знает, протокол? И среди присутствующих на Красной площади, и, вероятно, у телезрителей возникла идея: не Дмитрий ли
Мимо мавзолея шли доблестные войска, мимо мавзолея шли ликующие демонстранты, а мы терпеливо сносили морозец. Маленький, минус два-три, но уж больно всё это долго: прийти следовало за час с лишним до начала действа, таковы правила.
Я бы мог не пойти, малодушно сказавшись больным. Но миллионы советских граждан мечтают в этот праздничный день побывать на Красной площади, десятки, сотни миллионов! Как можно отказаться от подарка судьбы? И я не отказался.
Но вот демонстрация завершилась, и мы организованно стали расходиться. Очень организованно. Легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели нам быстро покинуть площадь. Во избежание давки выпускали нас порциями небольшими, напутствуя «не задерживаться, не толпиться, не торопиться».
А мы торопились. Согреться.
О поездке на семинар нас, понятно, известили заранее, и нехитрый скарб свой мы принесли в пункт сбора тоже заранее. Поездка на две ночи, а многое ли комсомольцу нужно на две ночи? Самый пустяк. Но на Красную площадь следовало прибыть налегке, вот и озаботились о месте складирования. Не вдруг, не стихийно, а наш вожак, дядька Черномор сказал: вещи принести туда-то. Николай Черноморский, он в ЦК уже четыре года, знает всё и вся, и сейчас возглавляет наш десант. Как знать, вдруг лет через десять он сподобится высокой чести стать Первым Секретарем? Поэтому мы, новички, относимся к нему со всем почтением, как новобранцы к ветерану, прошедшему путь от Москвы до Берлина.
Дошли, взяли вещи, сели в автобус и поехали. Ехать недалеко, пятнадцать километров за окружной дорогой. И хорошо, что недалеко.
Пока ехали, присматривались друг к другу. Чуть не обнюхивались. Некоторые даже и обнюхивались: духи? рижские? польские?
И вот мы приехали. Все двадцать два человека.
В холле было тепло, нам быстренько вручили ключи от номеров — с тяжелыми деревянными грушами, чтобы не потерялись, — и мы побежали заселяться.
Номера одноместные, о чем не без гордости сообщил Черномор.
Бедненько, но сносно.
Только-только успел перевести дух, как настало время обеда. Обеда, о котором Черномор говорил таинственно, намекая на нечто необыкновенное.
Столовая располагалась отдельно, метрах в пятидесяти от жилого корпуса. Опять же обычное здание, типовой проект: стекло, бетон и немножко фанеры. На фанере всякие лозунги: «Комсомол — моя судьба!», «Комсомол не подведёт!» и, конечно, «Комсомол ответил 'Есть!»
Все комсомольцы и комсомолки на плакатах были добры молодцы и красны девицы, кровь с молоком, с улыбчивыми одухотворёнными лицами. Не будь я комсомольцем, тут
А так и бежать никуда не нужно. Я уже. И люди вокруг меня похожи на тех, с плакатов: бодры, красивы, как минимум — миловидны. Похоже, что внешность комсомольца при отборе и на съезд, и в ЦК играет не последнюю роль. Возможно, не первую, но не последнюю тоже. В комсомольце, а, более, в комсомолке всё должно быть прекрасно!
Снаружи по-прежнему морозец, даже снежок падает, а внутри тепло, и накрытые столы. В супницах — харчо, в хлебницах хлеб, в салатницах салаты, в салфетницах — салфетки. Счастье! А на второе — котлеты по-киевски. И пиво! Да не простое, а старопраменское! Бутылочки, правда, небольшие, в треть литра, по одной на брата.
Черномор, глядя на реакцию подопечных, радовался и улыбался: вот они, новые горизонты!
Столы были на четверых, и к нам подсел лыжник, олимпийский чемпион.
— Ну, просто чума, — сказал он.
— Что именно, Николай Алексеевич?
— Коля, просто Коля. Откуда ты меня знаешь?
— Кто ж вас, Николай Алексеевич… прости, кто ж тебя, Коля, не знает? Как ты обошёл норвежца на финишной, вырвал золото у варяга! Мы так кричали, так кричали, думаю, и в Инсбруке было слышно. Молодец!
— В мазь не угадал, а то бы я ему минуту привёз! — скромно ответил Коля.
— Ещё привезёшь! Ты же в Америку едешь?
— Должен, — ответил Коля.
— Может, и мы поедем, — сказала Лиса.
— Вы? — удивился лыжник. — А вы по какой части?
— По медицинской. «Спорт высших достижений как полифазная система обратной связи».
— Это о чём?
— О том, что в спорте мелочей нет.
— Верно! Из-за пустяка можно проиграть! Мазь не та, или простыл перед гонкой. Готовишься, готовишься, а тут на тебе — насморк! Или температура под сорок, и горло болит! Или всё вместе!
— Вот чтобы этого не было, мы и разрабатываем особую систему подготовки, — сказала Пантера.
За такими разговорами мы и не заметили, как обед завершился.
— А сейчас, точнее, через двадцать минут, в кинозале мы будем смотреть новый фильм! — объявил Черномор торжественно. — «Человек с золотым пистолетом»!
— Это не о тебе, Чижик, не волнуйся, — сказала Лиса.
— Успокоила.
— А при чём тут Чижик? — спросил олимпийский чемпион.
— Вот я и говорю — ни при чём, — ответила Лиса.
— У Чижика есть золотой пистолет, — объяснила Пантера.
— Настоящий?
— Золотой частично, — уточнил я. — Рабочие детали, понятно, из оружейной стали.
— И он у тебя… с собой?
— Нет, не с собой. Дома. В смысле, на вилле.
— На какой вилле?
— Ливийской.
— А, это вы шутите!
— Шутим, — сказала Лиса.
Удивительно, но Коля не узнал во мне шахматного чемпиона. Он вообще, похоже, не интересовался шахматами, чижиками, Ливией и прочими пустяками. Нагрузки у лыжников такие, что не позволяют отвлекаться. Особенно у тех лыжников, которые становятся чемпионами Олимпиад.