Воины облаков
Шрифт:
Тот взвыл и, взрыв задними лапами землю, бросился в лес.
Пушак и Ирина вскочили, но ни один из индейцев не вышел из хижины. А Руми, схватив горящее полено, наклонился и стал искать статуэтку. Шаман и Ирина собирали разорённый костёр и подбрасывали всё новые дрова. пока огонь не разгорелся. Наконец Парень радостно воскликнул и поднял с земли домашнего бога. Кусочек глиняной стенки откололся и в неровном отверстии что-то сверкнуло. Руми поднёс фигурку к глазам и тут же протянул Чаупи-тута. Мальчик взглянул и ахнул. Жёлто-зелёный “навиунга” в семи паучьих лапках оправы. Маленькая копия ключ-Камня.
15 декабря.
Светало. Конечно,
Сам мальчик остался собрать дрова, оставшиеся с ночи. Мы с вождём расплатились за них такой ценной вещью, как крючок. А дрова пригодятся. Войдя в заросли, отделяющие деревню от реки, он услышал шорох за спиной. Обернувшись, увидел деревенских, вооружённых и, кажется, настроеных не слишком дружелюбно. Язык знал только Пушак, и мальчик решил, что не стоит даже пытаться завязать в обьяснениях на пальцах. Он ускорил шаг, а отойдя за кусты, побежал. До реки совсем рядом. Чаупи-тута услышал за спиной издевательский смех. И вспомнил один из своих снов. Мальчик думал тогда, что видел шуар. Но что он знал о них в то время? Он и сейчас не отличил бы их от другого племени сельвы. Тогда сон оборвался неожиданно. Заросли поредели. Уже виднелась река. И Пушак, помогающий Ирине зайти на плот. И Руми, стоящий опершись о шест. Что-то почувствовав, Чаупи-тута прыгнул в сторону и дротик только царапнул его плечо.
Он уже бежал по берегу. Действие яда начинало сковывать ноги. Ещё один, более точный выстрел и он мёртв. А скорее всего и все остальные. Толпа индейцев высыпала на берег. Один из деревенских снова поднял пукуну. И тут на него с пронзительным криком упала гарпия. Разорвав когтистой лапой его щеку, ударила двухметровыми крыльями ещё двоих. И снова взмыла вверх.
Чаупи-тута уже сидел на плоту, тяжело дыша. Ступни и ладони пронизывала ледяная тяжесть. Плот выплыл на середину реки и медленно пошёл по течению. Пушак тяжёлым взглядом посмотрел на вождя. Над плотом, громко крича, кружила чёрно-белая птица. Деревенские в ужасе смотрели то на окровавленое лицо стрелявшего, то на плот со страшными чужаками. Все видели, дротик задел мальчишку. Тот, который должен был умереть на месте, не только добежал до плота, но и до сих пор был жив.
Новый поворот реки скрыл плот от глаз индейцев. Только тогда Пушак бросился к своим вещам.
– Не бойся, ты справишься,- казалось он уговаривает не его, а себя.- Постарайся проглотить хоть чуть-чуть.
Шаман почти с усилием разжал зубы мальчика и каплями вливал в него тёмно-красную жидкость.
– Это снимет паралич, расслабит мышцы, не даст тебе задохнуться, а дальше, твой организм должен сам перебороть яд.
Мы уложили малыша и тепло умотали его, чтоб пропотел. Руми разводил огонь, нужен был тёплый настой, чтоб очистить тело от яда. Мальчику нужно много пить и потеть. Я сидела рядом и обтирала крупные капли с его посеревшей кожи. По моим щекам текли слёзы.
– Мы не должны потерять его, такого беззащитного и в то же время сильного, маленького мудреца, самого особенного ребёнка, которого я видела в жизни. Для каждого из нас его жизнь имела свою ценность, но все мы бесконечно любили его.
День тянулся бесконечно. Чаупи-тута умирал. Пушак поднимал и поил его через силу. Он глотал с трудом и кожа на лице стала
– Какие хорошенькие,- показала я на них Пушаку, который, занятый малышом, ничего вокруг не видел.
Он поднял глаза и схватился за голову.
– Отчаливай, немедленно,- крикнул он Руми,- тут где-то и мамаша рядом.
Мы едва успели. Почти четырёхметровая самка показалась на береговом склоне, сопровождая вылупившихся детёнышей к воде. Руми и Пушак в два шеста толкали лодку подальше от гнезда, здесь могла быть и не одна такая “мадонна с младенцами”.
Но искать место для ночлега всё равно было необходимо. Мы все не ели ни крошки. Никакого настроения не было. Близко от мест гнездования оставаться мы не могли, пришлось пройти ещё около километра. Берег здесь был высокий. Но небольшие “пляжи” давали возможность пристать и вытащить плот. Мы привязали его к торчащим из обрывистого берега подмытым корням. До более или менее приемлемого места, где можно было подняться, пришлось брести по щиколотку в воде. Тут она подходила к самому склону, зато сам берег был менее крутой. Пушак нёс малыша на руках. Руми и я нагрузили на себя все вещи. Мы еле выбрались наверх. Шаман положил обмякшее тельце себе на колени, ожидая пока Руми расстелит подстилку.
Чтоб устроить стоянку пришлось срубить несколько кустов и молодых деревьев. Их тут же превратили в дрова. Слава богам, погода нас миловала. Этот год, по сравнению с другими, был намного суше. Правда это ещё не был тот низинный лес, который на километры заливала вода. Руми продолжал с остервенением рубить дрова, стараясь этим отвлечь себя от мыслей о Чаупи-тута. Я спустилась вниз и попыталась поймать немного рыбы. Делая всё так, как учил меня наш малыш, я не переставала думать о нём. Солнце садилось и я поднялась к костру. У реки становилось небезопасно. Тот километр, что мы отплыли от гнёзд, для взрослого каймана не расстояние. Я принесла несколько рыбёшек, которые успела поймать до темноты. Почистила и решила сварить жидкий супчик. Малыш сильный, он справится. А тогда ему нужна будет горячая еда.
Пушак готовил снадобье для себя. Он собирался помочь мальчику выкарабкаться. Выпив из чаши, он сдвинул часть углей в сторону и бросил на них пучок сушёных трав. Пополз знакомый тошнотворно-приторный запах. Руми качался из стороны в сторону, кажется, шептал какую-то молитву, ритмично постукивая ладонью по перевёрнутой миске. Я осталась единственным охранником нашего лагеря. Не слишком хорошим , может быть, но в свете вчерашних событий, хоть что-то. Я как китайская принцесса из дурацкого боевика стояла с мачете в руке и ожидала неизвестно чего.
Чаупи-тута уже больше часа не приходил в сознание. Он, как их привязаный плот, качался на грани перламутрового тумана и зеленовато-золотистые искорки сначала облепляли его безвольные руки, потом вспархивали и светляками разлетались по сторонам. Мальчик понимал, что он на грани времён. Не правда, что ему не хотелось бороться, просто силы оставляли его.
Сначала он услышал звук. Голова болела и ритмичный непрекращающийся стук раздражал его. Потом появился глаз. Жёлто-зелёный с маленьким как зерно киноа зрачком. Зрачок вырастал и превращался в чёрную воронку, в которой вращались струйки перламутрового тумана. Глаз нашёл его и уставился своим вертящимся смерчем.