Волчьи игры
Шрифт:
Пунктуальные конфедераты с какой-то истязательской тщательностью начали готовить главоусекательную машину к трудовому дню с десяти часов утра. Словно невесту готовили к брачной церемонии. А приговоренные к смерти узники вынуждены были наблюдать за всеми манипуляциями с ужасом и отчаянием. Ведь даже самое черствое сердце дрогнет при виде умерщвляющего механизма. Кто-то молился, кто-то проклинал богов и людей, шуриа же погрузился в отрешенность, стараясь не думать вообще ни о чем, а наслаждаться каждым вздохом. Есть ли смысл тратить последние мгновения жизни попусту, если впереди вечность,
Но в одиннадцать часов к Джэйффу пришла белая волчица с подпаленной шкурой. Смилостивились Великие Духи и богини-луны, послали утешение в скорбный час. Пришла и села напротив по другую сторону решетки, глядя на рилидара настороженно и строго, будто спрашивая: «А достоин ли ты милости богинь, сын Сизой Луны?»
«Достоин! Я — достоин! Я — хороший!» — мысленно прокричал шуриа.
Пространство внутреннего двора по-идберрански аккуратно засыпали гравием, за исключением мощеного пятачка вокруг «синтафской тещи», как любовно именовали главоусекательную машину в народе. Каменная крошка хрустела под каблуками сапог эрны Хайнри, а широкие спины ролфийки и ее «свиты» практически заслонили собой решетку «зверинца» от зрителей, когда ее превосходительство почтительно сопроводили к застенку. Искомую персону Паленая Умфрэйд увидела сразу и, увидев, возрадовалась. Что бы там ни говорили, а всегда приятно встретить такой же замшелый осколок древних времен, как ты сама, верно? Ошибиться сложно: во-первых, чистокровный шурий среди обитателей «зверинца» был только один, во-вторых, он не только выглядел, он и пах как рилиндар, а в-третьих, на смуглом лбу плененного ползучего «кузена» горело видимое любому посвященному ролфи рунное плетение. «Этот шурий мой. Вилдайр». Тут и захочешь, а не бросишь. И уж в указаниях идберранского охранника ролфийка, узревшая старинного врага, точно не нуждалась.
— Вот этот, он самый и есть, извольте убедиться, сударыня.
Эрна Хайнри не удостоила идберранца ни словом, ни взглядом. Эйдри, умничка, мигом сообразил, чем пахнет полковничье молчание, и одернул тюремщика:
— К ее превосходительству не обращаться. С ее превосходительством не пререкаться. Молчать, пока ее превосходительство сами вас не спросят.
«Так его, малыш. Пусть не забывают, кто победил в последней войне».
Но все же эрна Умфрэйд разомкнула уста и изрекла:
— Я вижу.
И тотчас забыла о существовании идберранца, продолжив рассматривать шуриа. Да, настоящий, матерый. Пусть даже и без кос, а все-таки… Она даже чуть прижмурилась от удовольствия, словно на Паленую Хайнри вдруг повеяло жаром костров ее юности.
— Имя?
Счастье шуриа было бесконечно, как небо над Шантой. Женщина-волчица пришла к нему не просто так, к тому же она была… Ах, мать Шиларджи, возможна ли такая встреча? Через столько веков встретить ту, которая тоже помнит? Заклятый враг со старыми шрамами — он подчас ценнее нового, самого прекраснодушного приятеля. Матерому врагу можно верить.
Волчица все помнила, она ничего не забыла. И мгновенно сбросив века приобретенного миролюбия и благообразия, шурианский воин радостно прошипел истинную правду:
— Боец Рилинды Джэйфф Элир, госпожа моя.
Глядя на такую же древнюю, как он сам, ролфи, он забыл про Шанту, про свое недолгое шутовское владычество, про своих егерей и совместное распитие
«О да!» Хайнри улыбнулась бы, если б не опасение довести такой гримасой до удара обитателей «зверинца» и охрану. Еще подумают, что ролфийка собралась шуриа живьем сожрать. Так что она лишь хмыкнула и задумалась, позволив реке воспоминаний ненадолго увлечь себя… лет этак на семьсот назад.
А машина тем временем простаивала, и идберранский тюремщик пыхтел за спиной, отвлекая.
— Локка тебе госпожа, рилиндар, — ответила она такой же ритуальной фразой прежде, чем вспомнила об отсутствии рядом непременного костра, куда такой ответ служил своеобразным приглашением. Но костра не было, а вместо стаи клыкастых братьев вокруг суетились шавки-метисы, и даже Эйдри, щенок, ничего не понимал. Поганые времена! Пошлость правит нынче миром… Мгновенно помрачнев, ролфийка, не глядя, бросила через плечо тюремщику:
— Я его забираю, — и уточнила, указав стеком на кандалы. — Без упаковки, будьте любезны. Эйдри, займитесь.
Ее превосходительство отступила чуть в сторону и вновь погрузилась в задумчивое созерцание. Давненько она не радовала свои глаза таким приятным зрелищем. Тут возблагодаришь богов, что, по крайней мере, глаза ее пережили близкое знакомство с отрядом таких вот радостно-шипящих весельчаков, тогда, во времена героев и доблести. Да, хвала Локке! Иначе как бы эрна Хайнри теперь любовалась — без глаз?
Элир, впечатлительный, как все шуриа, целиком пребывал в сладком плену нахлынувших чувств родом из прошлого. Волчицу пытали, резали и совали головой в костер его соплеменники, а значит, есть шанс, что она позволит ему умереть от ролфийских пыток. Не посредством жуткой машины, не как телку на бойне, а по-честному, как подобает воину.
— Спасибо, сударыня. Я вам так благодарен!
Мысленно Джэйфф ликовал. Ролфи всегда знали толк в казнях. Не то что нынешние конфедератские смески, понастроившие дурацких банков, но забывших, что такое настоящее уважение к врагам.
— Избавь меня от твоих восторгов, рилиндар, — поморщилась Хайнри. Нашел время и место, змеиное отродье! Этим же не объяснишь, чему именно радуется освобождаемый узник, а если объяснишь — не поверят. — Эйдри, возьмите пролетку, в экипаже вам не хватит места. — Прищурившись, она еще раз посмотрела на шуриа — оценивающе. Похоже, он все-таки способен самостоятельно идти. — За мной, — скомандовала ее превосходительство и, развернувшись на каблуках, промаршировала к выходу.
Джэйфф радостно заковылял за волчицей под возмущенный вопль целого хора призраков. «Ах ты скользкий! И тут сумел ускользнуть! Вот ведь гад!» — ярился дух пирата.
Во снах своих хелаэнаи живут волчьей жизнью, им снятся волчьи сны. И тем благословенны их беспокойные, исполненные бешенства души. Грэйн много раз приглашала возлюбленного разделить радость погони и удачной охоты, и Джэйфф никогда не отказывал себе в удовольствии вкусить чистого звериного счастья и абсолютной свободы. Должно быть, потому чаще всего дух детей Хелы являлся ему в виде волка. Видел бывший рилиндар вовсе не женщину, изуродованную шрамами, не обрубок ее левой руки, и не сухой блеск глаз, но огромную матерую волчицу — изжелта-белую, зубастую и злющую. Жар от нее исходил, как от печки, — жар души отчаянного и бесстрашного охотника.