Волгарь
Шрифт:
... Поутру проснувшийся Ефим оставил сладко спящую, утомленную бурной ночью девушку и вышел к остальным казакам. Они встретили есаула дружным гомоном:
– Что Ефим, хороша басурманка?
– Сладко ли спалось, батька?
– Нам-то оставил малость, не заездил девку-то до смерти?
– Мы уж жребий кинули, кому следом за тобой идти!..
Больно заныло сердце Ефима в ответ на подначки казаков. Есаул понимал, что сейчас нельзя ему оставить при себе едисанку, сам подал мысль притащить развеселую бабенку на общую потеху. Да и девушка с радостью пошла с ним, без слез и криков. Разве могли помыслить казаки,
Ефим выдавил из себя кривую усмешку:
– Ну, так кто ж следом пойдет? Ты, Михася? Дело! Добытчику завсегда первый ход! Ступай, пока она со сна разомлевшая!..
И, сказавши так, есаул вылетел из избы, чтоб сдержаться и не видеть того, что сделают мужики со ставшей милой ему едисанкой. Отправился Ефим в дальнюю сторожку, что была ближе к деревеньке, и сидело там посменно несколько казаков из его отряда под видом охотников, чтобы упреждать остальных, ежели появится стрелецкий отряд.
Через некоторое время угрюмого есаула догнал белобрысый Алешка, что был самым молодым в казачьем отряде. Он с разгона налетел на Ефима, чуть ли не с кулаками:
– Как ты мог, Ефим, как ты мог! – задыхаясь, проговорил парнишка.
– Господь с тобой, Алешка! Чего кричишь-то? – удивленно спросил есаул.
– Как ты отдал ее, такую маленькую... они ж ее разорвут... она там так кричит... тебя зовет... а ты... – Алешка чуть не плакал от жалости к девушке.
Ефим заскрежетал зубами, его руки непроизвольно сжались в кулаки:
– Эх, Алешка! Да пойми ты, не мог я иначе, не мог! Казаки б меня разорвали! А ее все равно не спас бы...
Несчастный Алеша печально проговорил, не глядя на Ефима:
– Я вчерась все на нее смотрел... такая она... Всю бы жизнь свою за нее отдал!..
Есаул подивился таким речам парня, и вдруг схватил его за ворот и притянул к себе. Глядя безумными глазами в лицо Алешки, Ефим яростно прошептал:
– Ежели она тебе так дорога, то, как придет твоя очередь, измысли что хошь, а уведи ее с заимки! И беги с ней, Алешка, беги! Я не дам мужикам вас сыскать, веришь? А она хорошая, она тебя полюбит, Алешка, обязательно полюбит! А ты люби ее, крепче жизни люби!
И внезапно отпустив парня, Ефим побежал прочь...
...После ухода есаула с заимки, к спящей еще Ануш пошел гордый Михася. Он откинул с девушки одеяло, и аж затрясло его от вида прелестного девичьего тела. Быстро скинув порты и рубаху, Михася взгромоздился на ложе подле едисанки и, навалившись на нее, принялся одной рукой мять ее нежную маленькую грудь, а другой полез раздвигать ей ноги, помогая себе коленом.
Ануш проснулась от неожиданной тяжести и отвращения, когда слюнявый рот Михася накрыл ее губы. Глаза девушки открылись, и в первый момент она не поверила, увидав над собой лицо мужика, который вязал ее. Она начала извиваться, пытаясь сбросить с себя Михася, и звать Ефима.
– Ну будет, поупрямилась и хватит! Приласкай меня, ласточка, не все ж есаула тешить!
Но яростная Ануш плюнула мужику в лицо и попыталась добраться до его глаз ногтями, что ей почти удалось. Распаленный ее сопротивлением, Михась поймал обе руки девушки и заломил их у нее над головой своей мощной ручищей. Когда ж попытался он погладить едисанку по щеке свободной рукой, чтобы успокоить, она пребольно укусила его, гневно сверкая глазами.
– Ах ты сука упрямая! Я научу тебя покорности! – вскричал вконец обозленный казак и наотмашь ударил ее по лицу, так что голова девушки с силой дернулась. Затем Михась, более не заботясь о том, что причиняет девушке боль, раздвинул ее ноги своим коленом и с силой вошел в нее.
Дико закричала Ануш от боли, но ее крик только подстегнул казака, и он принялся с силой двигаться в ней, рыча от возбуждения. Девушка еще пыталась сопротивляться, но разгоряченный Михась только сильнее навалился на нее, почти расплющив едисанку своим грузным телом. Движения Михася стали еще более яростными, словно он хотел разорвать непокорную девушку изнутри, а она уж охрипла от крика и лишь беспомощно стонала. А казак, вбивая в нее свое могучее орудие, приговаривал:
– Кричи-кричи, маленькая сучонка, громче кричи!
Наконец, после особенно сильного удара, Михась застонал и, рухнув на тело девушки, затих. Минуту спустя он поднялся и, одевшись, ушел, ухмыляясь, словно сытый кот.
Совершенно раздавленная, униженная и измученная Ануш лежала не в силах даже пошевелиться. Бедная девушка и помыслить не могла, что это еще не конец ее мучений. Когда же через минуту едисанка открыла глаза и увидела, что у ее ложа раздевается другой мужик, то девушка издала слабый стон ужаса и, скорчившись, забилась в самый дальний угол.
Однако раздевшийся казак отличался огромным ростом и медвежьей силой и еще менее Михася был расположен к нежности. Он рывком притянул к себе Ануш за ногу, заломил ей руки за спину и, просто насадив маленькую девушка на себя, как на вертел, принялся, ухватив едисанку ручищей за ягодицы, двигать ее тело вниз-вверх. При этом он утробно рычал, словно и был настоящим медведем. Когда же по его телу прошла судорога удовлетворения, сопровождаемая низким полуревом-полустоном, довольный казак снял с себя измученную девушку и просто кинул ее на постель, как ненужную использованную тряпку.
Далее Ануш от боли и унижения перестала понимать, что с ней происходит. Она уже не осознавала, как меняются насилующие ее мужики. Временами сознание покидало девушку, и казаки просто использовали ее бесчувственное тело, утешая похоть, что полнила их чресла.
...Ануш пришла в себя, когда день догорел и звезды ночные проклюнулись на темном небе. Ее поруганное тело отзывалось болью на каждую попытку пошевелиться. Губы девушки были до крови искусаны, а нежную кожу груди и бедер покрывали лиловые синяки. С трудом сдерживая стоны, едисанка встала с убогой, развороченной мужицким буйством постели и надела свою рубашку, которая валялась на грязном полу.