Волгарь
Шрифт:
Из-за хилой перегородки до девушки доносились звуки разнузданного веселья казаков. Ануш попыталась придать ложу хоть какое-то подобие порядка, а затем, совершенно обессиленная, прилегла, подтянув колени к груди и свернувшись калачиком. Невеселые мысли бродили в голове девушки, а горькие слезы струились по щекам. Кроме скорейшей смерти, ничего она более не хотела, лишь бы избавиться от мук.
...Алешка вернулся на заимку в самый разгар насилья, когда казаки, потеряв всякий стыд, пользовались телом бесчувственной девушки на виду друг у друга. Бедного парня чуть на изнанку не вывернуло от отвращения,
Алешке шла всего-то девятнадцатая зима, и прибился он к Ефимовскому отряду по глупости. Мнились ему казаки непорочными героями-освободителями, почитал парнишка за полную правду все сказки об их атамане Стеньке Разине. Но кровавое насилие, грязь и вечное пьянство скоро отрезвили Алешку, лишь боязнь насмешек еще удерживала парня в отряде. Истязание затронувшей его сердце едисанки стало последней каплей, что переполнила чашу терпения сердобольного парня.
Чтоб не видеть происходящего кошмара, который все едино не в его власти было остановить, Алешка принялся незаметно собирать дорожную котомку, постепенно вынося необходимые припасы и теплые вещи из избы. Казаки же, увлеченные своей жестокой забавой, почти не обращали внимания на парня, что помогло ему так же незаметно вынести тулупчик и обувь девушки. Пока готовился Алешка к побегу, в голове его лихорадочно крутились думки, что ж сказать-то такого-эдакого казакам, чтоб позволили они ему вывести девушку. К сумеркам все было готово.
...То ли не осталось более охотников потешить плоть, то ли решили мужики дать роздыху несчастной девушке, но застал Алешка всю честную компанию за столом. Он подсел к казакам и, выждав момент, завел разговор:
– Братцы, а когда ж мой черед придет?
В ответ посыпались веселые подковырки:
– А где же ты раньше-то был? Спохватился!
– Да там уже ничего и не осталось! До смерти девку-то уморили!
– Эк, мужики, как его хотелка забирает!...
– Ну ступай, авось чего обломится!..
Алешка покраснел, как вареный рак, и промолвил:
– Не посетуйте, казаченьки, мне бы с ней на один остаться. Опасаюся, не сладится у меня... – и прибавил совсем уж тихонько, – по первому-то разу...
Последние Алешкины слова потонули в дружном хохоте, но мужики настроены были добродушно после изрядной выпивки, потому обещались твердо смущения парню не чинить и расщедрились даже отпустить ему времени до рассвета.
Алешка зашел за перегородку и робко прикоснулся к плечу скорчившейся на постели девушки. Ануш дернулась, словно от укуса змеи и, как испуганный зверек, забилась в угол, с ненавистью глядя на парня. Он же, желая показать, что не собирается причинить ей вреда, сложил руки на груди и, присев на краешек постели, тихонько заговорил:
– Ты меня не бойся, я тебя не обижу, я того и в мыслях не держу! Ты сейчас меня слушай, я тебя вызволить отсюда хочу. Как казаки угомонятся, я тебя выведу из избы, а там уж все припасено для дороги: уйдем мы с тобой отсель. Да обещался есаул-батюшка погони не посылать, так что не сумлевайся, уйти сумеем!
Речь Алешки была бессвязна, но мало-помалу Ануш начала понимать, что молоденький белобрысый казачок и впрямь послан ей небом, чтоб избавить от мучений. Она ухватила его за руку и с жаром прошептала:
– Клянись!
– Вот те крест святой! – истово перекрестился Алешка и добавил. – Я сам пропаду, а тебя выведу!
– Когда мы бежать? – спросила Ануш.
– Как затихнут мужики, так и утекем отсюда. Уже недолго осталось. А ты пока на вот, поешь, – и парень протянул едисанке краюху хлеба, которую вынул из-за пазухи.
Только сейчас, когда к девушке вернулась надежда, она почувствовала, как голодна, и с жадностью впилась в предложенный хлеб. Алешка умильно смотрел на нее и наконец решился спросить:
– Тебя как звать-то, девица? Меня Алешкой вот кличут.
– Ануш, – ответила та с набитым ртом.
...Когда смолкли все голоса, доносившиеся из-за перегородки, и лишь раскаты богатырского храпа сотрясали воздух, Алешка, держа Ануш за руку, тихонько пробрался меж спящих к двери. Почти бесшумно выскользнули они на улицу, и парень, откопав из сугроба спрятанную там поклажу, принялся натягивать на успевшую окоченеть девушку теплую одежку. Затем, закинув котомку с припасами за спину, он потащил ее за собой по протоптанной тропке в сторону сторожки, объясняя на ходу:
– Мы сейчас тут маленько побежим, чтоб ты согрелась, и со следу чтоб с нашего сбить, а уж потом я тебя кругом поведу к деревеньке, – туда они нас искать не сунутся.
Ануш только кивнула согласно, и они зашагали, поспешая сколь было возможно. Девушке было очень тяжело: она не спала уже вторую ночь, а тело ее было измучено грубым насилием и отчаянно просило пощады. Но едисанка упрямо сцепила зубы и молча шла следом за Алешкой, ни единым звуком не давая ему знать, как ей плохо. Она и верила, и не верила молодому казаку. И не мудрено после таких-то испытаний, что выпали на ее долю. Иной бы человек и вовсе в людях разуверился.
К рассвету довольно далеко ушли беглецы, но Алеша видел, что девушке надо передохнуть, потому как держалась она на одном упрямстве. Да и метель собиралась: уже первые порывы пока еще несильного ветра подымали не успевший слежаться снег. На счастье попался им шалаш, что, видно, остался с прошедшего лета: может, охотник какой сладил себе для ночлега. Парнишка отгреб снег от входа и выстелил пол в шалаше свежим лапником, затем предложил Ануш устраиваться, как сможет.
С трудом поместившись в тесном укрытии, беглецы заложили вход все тем же лапником и поели из Алешкиных припасов. От промерзшей ествы сводило зубы, и вскоре Ануш начала колотить дрожь. Она улеглась, свернувшись калачиком, чтобы согреться, но помогло ей это слабо. Алешка видел, как ей плохо, но понимал, что костер разводить нельзя: слишком малый путь они прошли от заимки, не дай Бог, отыщут их!
Ануш открыла глаза, когда казачок принялся стаскивать с нее тулуп. Девушка стала отбиваться и кричать:
– Ты врать мне!.. Не трожь меня, не трожь!
Поначалу Алешка опешил, а потом рассмеялся:
– Тю, дурная девка! Не шебаршись – шалаш развалишь, где спать будем? Я грешных мыслей и вовсе не держал! Тебе согреться надо. Ты разве ж не знала, что в снегу тело об тело токмо согреться и можно? Вот мы сейчас твой-то тулупчик постелем, а моим укроемся. В обнимку-то и согреемся!
И, видя, что девушка все еще дичится, предложил: