Волк

Олди Генри Лайон

Качнулся посох, отводя удар. Заходил из стороны в сторону, словно кими прокладывал дорогу в зарослях тростника. Тростник послушно расступался, но лишь для того, чтобы снова возникнуть на пути: наклониться, выпрямиться, ткнуть в странника стеблями, жесткими и сухими.

Звон цепи.

Барабанная дробь копий.

Шуршание босых ног по камню.

Тревожная, кипящая от возбуждения музыка, космический марш. Вторя ему, шевельнулись тени на стенах, возрождая в зарослях орнаментов древнюю жизнь — лица людей, морды зверей, головы птиц, силуэты монстров, следящих за схваткой. Само время расселось в первых рядах цирка, день за днем, символ за символом: дом, кролик, трава,

цветок, ящерица, гриф…

Кими отогнал чужака к колонне — гвоздю небес, центру мироздания. Сократил дистанцию до минимума, сошелся вплотную, не оставив пространства для манёвра, лишив возможности сделать полноценный выпад. Бой велся накоротке, лицом к лицу: копья сталкивались всё быстрее, били с обоих концов, и древком, и острием. В ход пошли босые ноги — подломить колено, отсушить бедро, сокрушить подъем стопы. Когда пришелец отпрыгнул назад и влево, уходя за колонну, кими — смерть во плоти — ловким движением прижал копье врага к гранитному столбу. Зрители, смотревшие на поединок со стен, знали, что сейчас произойдет. Давным-давно они видели подобное, и не раз. Пинок ниже пояса, по детородным органам. Пленник не успеет закрыться, а если успеет — потеряет равновесие, опустит руки, бросив копье, и лезвие обсидиана наискось полоснет по шее, отворяя яремную жилу, выпуская на волю поток горячей крови.

Странник ударил — и сдавленно охнул от резкой боли, едва не упав. Ноготь большого пальца на правой ноге треснул у основания, окрасился багрянцем: жалким, отдающим в синеву. В последний миг чужак топчущим движением подставил под удар стопу. Лишь дети, неразумные дети пинают жесткий тростник, разгуливая босиком. Того и гляди, налетишь на камень, скрытый в гуще, испортишь походку на неделю вперед.

Ну вот, пожалуйста.

А тростник уже распрямлялся, хлестал, орудовал десятком кнутов. Прихрамывая, странник отступал под бурей, шквалом, ураганным ветром. Сломанный ноготь — пустяк, ерунда, но дергающая боль висела на лодыжке ядром каторжника. Ловя момент, пришелец усилил натиск. Машинально сберегая пострадавшую ногу, кими промедлил с переносом веса — и опоздал убрать из-под удара здоровую. Режущий всплеск под коленом; визг, словно перерубленные сухожилия обрели собственный голос. Странник упал, откатился прочь, волоча тряпку, еще недавно служившую ему ногой. Копье догнало кими, глубоко вгрызлось в бок. Завершить бой, добить наверняка чужаку не дала цепь. По инерции странник продолжил отступление, оказавшись вне пределов досягаемости. Не оглядываясь, он полз к соплеменникам, оставляя за собой блестящую тёмно-багровую полосу.

Сейчас кими напоминал искалеченное насекомое.

Чужак прижался к колонне спиной, восстанавливая сбившееся дыхание. Грудь его ходила ходуном, воздух со свистом врывался в легкие. Когда он замер на месте, стало видно: пленник не избежал порезов. Грудь, плечо, предплечье… Впереди ждали еще три поединка. Три противника: здоровые, полные сил. И это если чикчан, отдохнув, не предложит уцелевшим пойти по второму кругу.

Добравшись до своих, странник замер на полу. Он старался дышать не слишком глубоко, зажимая ладонью рану в боку. Никто не пришёл на помощь раненым. Астлане делали общее дело, но каждый выходил навстречу судьбе в одиночку.

Третий приближался к пленнику смешной прыгающей походкой. Киб, гриф-стервятник, сутулился, вздыбив плечи, втягивая бритую голову с забавным хохолком на темени. Даже согбенный, астланин был на добрую голову выше противника.

«Помочь?» — оскалился с барельефа резной ягуар.

Гриф едва заметно покачал головой.

Извини, мол, не получится. Слышал про кошку с собакой? Ягуар обиделся, отвернулся. Тени рядом с хищником зашевелились, из них проступила физиономия, смутно похожая на человеческую.

«Пак, — прошелестело под сводами зала. — Ты лучшая в мире обезьяна…»

Морда прислушалась к имени, примеряя его на себя. Хитрый глаз подмигнул чужаку, притворяясь огоньком лампады. Ладно уж, пробуй. Поглядим, что у тебя выйдет.

Черной молнией, взмахом крыла ударило копье. В звоне цепи прозвучала издевка: чужак кувырком ушел в сторону. Киб бил размашисто, мощно; он взлетал на локоть над полом — и возвращался всей пернатой мощью, норовя вонзить в сердце врага убийственный клюв. А вокруг грифа плясала юркая обезьяна с железным хвостом, уворачиваясь из последних сил. Заострённая палка в ее лапах вертелась вьюном, со свистом рассекала воздух, тщась подсечь, опрокинуть, целя в грудь киба, меж распахнутых крыльев.

Вперед. Назад. Два шага. Три. К колонне. Обратно. Найти брешь в чужой обороне. Воткнуть в дырку блестящее остриё. Назад. Вперед. Найти. Воткнуть. Два шага. Три…

Брешь нашли оба.

Крылья и клюв грифа слились в одно целое. Вихрь хлестнул обезьяне в морду. Пришелец успел отвернуться, завершая свой собственный, не менее стремительный круг. Стрела, несущаяся к цели — и обезумевшая стрелка гигантских часов, которая вдруг повела счёт на миллисекунды. Стрела и стрелка, копьё и копьё пришли к цели вместе, как сговорились. Удар киба был точен и страшен. Не поверни пришелец голову в последний миг, обсидиан вошел бы в левую глазницу, пронзив мозг насквозь, до затылочной кости.

Кровь плеснула из глаза и рассеченной брови.

Ответом малому всплеску был фонтан брызг, фейерверк, алая капель вперемешку с черными осколками. Наконечник второго копья с размаху, словно лезвие алебарды, врубился в висок киба, над самым ухом — и разлетелся вдребезги. Обеими лапами обезьяна держалась за дальний конец древка — так орудуют булыжником на веревке, раскручивая оружие над собой.

На миг противники застыли. Мнилось: сейчас оба рухнут замертво.

Так и случилось.

Астланин осел на пол бескостной грудой плоти. Стук копья, выпавшего из крыльев киба, прозвучал в тишине с неправдоподобной чёткостью. Чужак завалился набок — кукла, забытая наигравшимся ребенком. Он продолжал крепко сжимать палку, в которую превратилось сломанное оружие. Прошло немало времени, прежде чем пленник зашевелился. Оторвав щеку от плиты, он оперся на локоть, привстал и оттолкнул палку в сторону. Освободившейся рукой чужак зашарил вокруг, выворачивая шею, пытаясь что-то высмотреть уцелевшим глазом.

Копьё грифа.

Пальцы сомкнулись на древке, скользком от крови. Опираясь на копьё, как древний старик — на клюку, пленник попытался встать. Со второго раза ему удалось подняться на колени. Похоже, у недавней обезьяны было сотрясение мозга: чужака повело, он едва вновь не рухнул на пол. Спасло копьё — лишняя точка опоры. Борясь с головокружением, силясь подчинить себе предательское тело, пленник вставал минуту, если не больше, и всё-таки встал.

Это послужило немым сигналом.

Астланин, до сих пор не принимавший участия в схватке, вскочил. Что-то крича, он занёс оружие над головой, с места беря разгон — иик, ветер, весь изменчивость и порыв. На втором шаге копьё отправилось в полёт. Вряд ли пленник уклонился: ноги едва держали его, чужака просто качнуло, как молодое дерево в бурю. Копьё вскользь ударилось о колонну, выщербив наконечник, и откатилось к босым ступням пришельца.