Волк
Шрифт:
Ступни. Босые.
Ну да, его лишили одежды, включая сандалии и подштанники. Единственное «облачение» пленника составляла роспись по телу. «Труднее всего драться голышом, — всплыл в памяти хрипловатый голос обер-декуриона Горация. Вышагивая перед строем, как грач по стерне, Гораций повторял эту истину с назойливостью старого склеротика. — Надеюсь, вам не доведется проверить мои слова на собственной шкуре. Но на случай, если все-таки…» Обер-декурион взял тоном выше: «Центурия, слушай мою команду! Раздеться! Догола! Тридцать секунд…»
И, словно удар шамберьера:
«Время пошло!»
Плац
«Если вам подвернется хотя бы палка, считайте, вам повезло. Оружие заменит одежду. Вы сразу почувствуете себя увереннее. Почувствовали? А теперь выбросьте эту дурь из головы! Иначе будете надеяться не на себя, а на палку, что у вас в руках. Вспомните старика Горация, когда вашу надежду воткнут вам же в задницу! Вопросы есть? Начали!»
Я — везунчик, криво ухмыльнулся Марк. Расписали так, что сойдет за одежду. Плюс обруч, копьё — живём! Спасибо, господин обер-декурион, за науку. Она мне, сопляку, уже не раз пригодилась.
Бугорки и трещинки плит толкались в подошвы. Щекотали, мешали сосредоточиться. Пол в центре зала покрывала затейливая резьба, идущая концентрическими кругами, но рассматривать, что там изображено, Марк не стал. Вместо этого он вернулся на исходную позицию, напротив «дверной» плиты.
Когда камень заскрежетал вновь, Марк был готов.
Их оказалось пятеро. Тесная группа астлан: нагих, расписанных узорами, с кругами-«мишенями» напротив сердца. В руках — копья с наконечниками из обсидиана. Преодолев половину пути, астлане остановились. Замерли, выстроившись дугой, в десяти шагах от прикованного пленника.
«Если кинутся все разом, тебе конец, — подсказала Госпожа Обреченность, стерва с ледяным сердцем. — Никаких шансов, дурачок».
— Йолистли тетлаухитилли Тонатиух!
Это был подвиг: хором гаркнуть столь заковыристый клич. Марк понятия не имел, о чем идет речь. Умри, пришелец? Идущие на смерть приветствуют тебя?
— Астлан анех!
Надо ответить, подумал он. Убийцы ждут. Вряд ли они не сдвинутся с места, пока я буду хранить гордое молчание. Еще решат, что от страха я потерял дар речи!
— Чтоб вы сдохли, ублюдки! — Марк перехватил копье поудобнее.
Когда крайний слева астланин скользнул вперед, сокращая дистанцию, весь зал — стены, пол, воздух, неподвижный доселе — пронзила сладостная дрожь. Разряд предвкушения, особого электричества, движущего миром, не уловил бы и самый совершенный прибор. Едва заметно качнулись язычки пламени в лампадах. Ожили барельефы, с пристальным интересом следя за происходящим.
Сегодня у них был праздник.
Под внимательными взглядами птиц, карликов, зверей и героев творилось убийственное чудо. Раскрашенный, как подобает, чикчан — человек-змея — стелился, скользил, тёк над самым полом. Пядь за пядью чикчан приближался к прикованному пленнику.
Чикчан атаковал стремительным броском, не прекращая плавного, завораживающего движения. Тишину нарушил стук дерева о дерево: короткий, сухой. Без малейшей паузы последовал ответный выпад, но гибкое тело извернулось, уходя от удара. Аспидными росчерками заметались в воздухе два обсидиановых жала. Стук стал подобен граду, барабанящему по крыше дома. Пришелец наседал, тесня чикчана, рушился сверху меном, когтистым орлом-змееловом, распластавшим крылья от горизонта до горизонта.
С барельефа на бойца одобрительно взирал гигант с головой цапли. Щелкал длинным клювом, косил круглым ониксовым глазом. Казалось, еще миг, и зритель-цаплеглавец захлопает в ладоши:
«Браво!»
Чикчан оступился. Мизинец левой ноги воткнулся в глубокую борозду резьбы на каменном полу, не дав продолжить движение. Человек-змея взмахнул руками, восстанавливая равновесие. На миг он потерял образ и подобие, и этой ошибки чужаку хватило, чтобы…
Хватило бы, если б не обруч с цепью.
Зазвенел, натянувшись до отказа, металлический «хвост». Удержал плененного орла. Черный, глянцево-блестящий клюв копья вошел в грудь чикчана всего на два пальца. Пробил кожу и мышцу, скользнул по ребрам, не добравшись до сердца. Обливаясь кровью, человек-змея отшатнулся, и орел на привязи, видя, что добыча ускользнула, тоже отступил назад, позволил цепи провиснуть, лечь на плиты блестящим извивом чешуи.
Забыв о ране, змея метнулась к обидчику.
Клюв опоздал на жалкую долю мгновения, парируя ядовитое жало. Острый, как бритва, обсидиан чиркнул по ляжке пришельца, вспорол уязвимую плоть. Дернулся обратно, горя желанием ударить снова, насмерть, и пятка чужака — жесткая орлиная лапа — с хрустом врубилась в лицо низко присевшего чикчана, отшвырнула дерзкого прочь. Оставляя на камне влажный, темно-красный след, орел шагнул следом и остановился.
Нет, не достать.
С видимым усилием человек-змея поднялся с пола. С губ его стекала кровь, заливала подбородок и шею, смешивалась с клюквенным соком на груди. Чикчан плюнул. Вместе с плевком изо рта вылетел, блеснув в отсветах масляного пламени, выбитый зуб. Кособочась, чикчан заковылял к своим, где без сил опустился на плиты.
Кивнул, радуясь исходу, цаплеглавец на стене.
Чикчана сменил другой астланин: он шел с размеренностью механизма, опираясь на копье, как на посох — кими, смерть, странник, взбирающийся в гору. Цель восхождения приближалась с каждым шагом. Чужак отступил, морщась: порез на ляжке, сам по себе не опасный, оказался болезненным. Странник не задержался ни на миг, и на последнем шаге в лицо смерти метнулась смерть.