Волкодав
Шрифт:
– Ты чей, песик? – спросил он спокойно и даже ласково, решив для начала попробовать успокоить собаку. Пес не поверил ему и клыков не спрятал. Девочка смотрела на них круглыми глазами, прижимаясь к дереву так, словно оно могло расступиться и спрятать ее в своей глубине. Она-то видела, что рука мужчины медленно подбиралась к поясному ножу.
Человек между тем убедился, что следом за псом не спешил его не менее свирепый хозяин-венн. Он быстро, очень быстро нагнулся, схватил из-под ног обросший мхом гнилой сук и запустил им в кобеля, надеясь обозлить его и вызвать на неразумный прыжок. В другой руке чужака словно сам собой возник длинный,
Пес в самом деле прыгнул. Только чуть раньше. И намного быстрей, чем предполагал человек. Мужчина собирался ударить его по морде, уворачиваясь от клыков, и пырнуть ножом в сердце, вместо этого песьи челюсти сомкнулись, словно капкан, на его вооруженной руке. Человек взвыл от боли: обе кости ниже локтя хрустнули, как только что хрустел вереск у него самого под ногами. Пес опрокинул его наземь, словно тряпичную куклу, выпустил ставшую безвредной руку и наступил лапами на грудь.
Человек был большим охотником до опасных драк и давно потерял счет схваткам, в которых выходил победителем из еще худших положений. Он не испытал особого страха, даже когда над самым горлом лязгнули острые, как кинжалы, клыки. Он испугался до судорог, только увидев ГЛАЗА. Серо-зеленые, каких он у собак не встречал никогда. И еще ВЗГЛЯД. Взгляд, какого не бывает у зверя.
Мужчина мгновенно облился липким потом и закричал от ужаса, успев понять, что нарвался на оборотня.
И умер.
От страха.
Пес не стал рвать мертвого. Просто фыркнул и отошел, оставив его лежать с безумно перекошенным лицом и постыдным мокрым пятном на крашеных полотняных штанах. Девочка по-прежнему таращила глаза, не в силах отлепиться от своего дерева. Пес медленно подошел к ней, посмотрел в лицо и вздохнул, а потом опустил голову и прижался плечом к ее бедру. Прикосновение сильного мохнатого тела странным образом успокоило ее. Она нерешительно протянула руку, потрогала острые уши и увидела, как скупо качнулся туда-сюда длинный хвост. Осмелев, девочка стала гладить серого зверя, к которому большинство взрослых попросту не отважилось бы подойти близко, потом обняла его за шею.
– Бусинка! Совсем как моя, – удивилась она, рассмотрев хрустальную горошину, накрепко вшитую в толстую кожу ошейника. На какое-то время она забыла даже о мертвеце, лежавшем в десяти шагах от нее.
Пес осторожно высвободился из ее рук, отбежал, в сторону и вернулся, неся в зубах корзинку с грибами. Девочка взяла его за ошейник, и зверь повел ее кругом можжевеловых зарослей, прочь от поляны, прочь от зловещего ельника, – прямо туда, где, как она хорошо знала, бродили по лесу две ее сестры, мама и старший брат. Скоро впереди и вправду послышались перекликавшиеся голоса.
Мама стояла на заросшей папоротником прогалине и обеспокоенно озиралась, щуря близорукие глаза и раздумывая, не пора ли идти искать запропастившееся дитя. Не то чтобы дочка Пятнистых Оленей могла заблудиться в лесу. Просто всегда лучше, когда дите на глазах. Особенно такое непослушное,
Девочка выпустила ошейник пса и во всю прыть побежала к матери, наконец-то расплакавшись от пережитого страха. Когда она обернулась, чтобы показать матери своего защитника, ее корзинка стояла в мягкой лесной мураве, а серого пса нигде не было видно. Только на ручке корзины нашли потом следы страшенных зубов. Да в полуверсте от того места, близ ельников, мужчины-Олени увидели и там же зарыли чужого человека, умершего от страха.
Через несколько
Волкодаву не нравился этот обряд, как и вообще все сольвеннские обряды, имевшие отношение к свадьбе. У веннов парень-жених, становясь мужем, переходил в род жены, и это было правильно и разумно. Люди женятся, чтобы растить детей, а к какому еще роду может принадлежать младенец, если не к материнскому?.. И потом, менять что-то в себе пристало мужчине, а вовсе не женщине. И даже последний дурак способен это уразуметь, просто посмотрев сперва на Мать Землю, а потом на Отца Небо. В небе снуют быстрые облака и клокочут буйные ветры, в нем то гаснет заря, то разгорается утро. Для перемен, которые с небом происходят за сутки, земле нужен год. Если же земной лик начинает морщиниться, утрачивая или обретая новые реки и горы, – это значит, что с Матерью Землей и вовсе беда…
У сольвеннов, забывших установления предков, а с ними и совесть, женщину передавали из родительской семьи в род мужа. А чтобы не возмутились непотребством души почитаемых пращуров, пускались на хитрость: усердно оплакивали невесту, будто бы умиравшую для прежней родни, рядились в скорбные одежды и даже покрывали лицо девушки тяжелой плотной фатой, которую она не снимала до самой свадебной ночи. Ибо «умершая» не должна видеться с живыми, разговаривать с ними и тем более вкушать общую пищу…
Волкодаву такое обращение с женщиной было противно до тошноты, только вот его мнения здесь не больно-то спрашивали.
Обряд состоялся в хороший солнечный день во дворе крома. И то добро, что хоть не забыли про справедливое Солнце, по приговору Богов смотревшее за Правдой людской. Даже при том безобразии, в котором пребывали сольвенны, у них хватало ума не совершать покрывания лица под земляной крышей дома. Посреди двора расстелили большой мономатанский ковер, и кнесинка Елень ступила на него вслед за отцом: мнимой умершей отныне будет запрещено не только показывать себя дневному светилу, но и ступать на землю, по которой ходят живые. Кнесинка улыбалась, кивала головой собравшимся домочадцам. Что бы там ни делалось у нее на душе, истинных чувств дочери кнеса не должен видеть никто. Миг слабости, когда она в ужасе хваталась за руки Волкодава, случился и миновал.
Как происходила собственно церемония, телохранитель не видел. Он стоял вне ковра, возле одного из углов, устроившись так, чтобы солнце не слепило глаза. У двух других углов, как два одинаковых изваяния, замерли братья Лихие. Волкодаву не надо было оглядываться, он и без того знал: близнецы что было сил перенимали и его осанку, и поворот головы, и взгляд, и каменное лицо. Мальчишки, думал Волкодав. Что с них возьмешь. Гораздо удивительнее было другое: возле четвертого угла встал во всеоружии сам боярин Крут.
Венн слышал, как Глузд Несмеянович произносил торжественные слова, которые сольвенны считали в таких случаях необходимыми. Потом с едва слышным шуршанием развернулся, потек тяжелый бряный шелк древнего темно-красного покрывала, передававшегося в семье кнеса уже второй век. Вот людское собрание отозвалось слитным вздохом, а боярские дочки на крыльце завели горестную, хватающую за душу песню о расставании с родным домом. Эта песня тоже предназначена была умасливать покровителей-предков, сообщая им, – не сама, мол, в другой род ухожу, силой ведут.