Воробьиная ночь
Шрифт:
Что ты можешь?
Бросить самолет в пике, после чего твой соседушка распластается на потолке, как муха. Приятная картинка. Вот только потом машину надо будет из него вывести, а это вряд ли окажется тебе по плечу с мешком… этого самого, когда оно отлипнет от потолка и повиснет на штурвале.
Свалить самолет на крыло или заложить такой вираж, чтоб глаза у всех на лоб полезли?
Это можно. Если крылья выдержат.
Из всех — реальный шанс: болтанка.
Вот эту-то возможность он и рассматривает
13
Раздрай, случившийся с бортмехаником Михаилом Бурлаковым в результате всех этих несуразностей, начинает помаленьку образовываться и утрясаться. Михаил оглядывает самолет, второго пилота, своих пленителей-сторожей-охранителей пусть все еще и довольно диким, но постепенно проясняющимся взглядом. Калейдоскоп последних невозможных и необъяснимых событий начинает стабилизироваться в его голове и обретать хоть какой-то смысл.
— Это… что? Выходит… они нас захватили? — задает он Геннадию кристальный по своему логическому обоснованию вопрос.
Глаза у него голубенькие, как незабудки, и смотрят доверчиво. Он глядит на второго пилота. Он передергивает кистями рук, пытаясь ослабить стягивающую их бельевую веревку. Веревка жмет, но главное — вызывает страшное раздражение своей инородностью, своей несовместимостью с тем, что он привык и должен делать и что происходит в эту минуту.
— В способности делать правильные выводы из немногих фактов тебе не откажешь, — одобряет Гена.
— Но — зачем?
— Вопрос вопросов. Как «быть или не быть» Шекспира.
— Я его знаю? — сбивается с мысли Михаил.
— Вряд ли.
Михаил морщит лоб, припоминает.
— Это тот тип, который тысячу лет назад писал всякую заумь? — Интеллект бортмеханика не относящимися к практическим делам сведениями явно не обременен. — Чего ты мне его суешь? Он что — нам поможет?
— Не поможет, — соглашается Минин.
— Ну и нечего тогда приплетать всяких там… Зачем они убили штурмана?
— Спроси у них.
Механик поворачивается к Джафару.
— Зачем вы убили штурмана?
Тот молча косится на него и отворачивается.
— Вот это гадство! — изумляется Михаил одновременно тому, что штурмана убили, и тому, что на простой вопрос ответить не могут. И хоть сам он сидит связанным, до него все еще никак не доходит, что все это всерьез и его самого тоже касается. — А нас зачем связали?
И вдруг его поражает: как это он, такой здоровущий, позволил себя связать? Да он здесь все мог разнести в щепки, а он и пальцем не шевельнул. У него даже рот открывается, когда он постигает всю эту несообразность. Он с недоверием поворачивает голову, пытаясь заглянуть себе
— Во блин! — говорит он.
— Эх, Миша, Миша! — говорит второй пилот.
— Что «Миша, Миша»? — пыхтит тот: заглянуть за спину не удается, и он бросает эти попытки. — А как полетит самолет без штурмана, бортмеханика и тебя? Они соображают это или совсем опупели?
— Летит.
— И долго пролетит? — с ехидцей спрашивает он. — Это вам что — телега с лошадью? Шуточки нашли!
— Мой грех, мой грех, — удрученно согласился Гена. — Недоглядел.
— Что ты мне смешки все строишь?! — сердится Михаил. — Дело-то серьезное!
— Еще бы. Только я тут при чем, а, Миша?
— Ты тут ни при чем, — вынужден тот согласиться. — И все-таки это никуда не годится! Надо что-то делать.
— Ты попал в самую точку.
— Но что?
— Не знаю.
— Командир молчит, второй — не знает, эти два дундука воды в рот набрали, я тут пеньком торчу. А самолет, того и гляди, хлопнется. Я даже не знаю, сколько из каких групп керосина выработано. Вот так хорошенькое дело!
— Миша, какой, к дьяволу, керосин?! Ты хоть понимаешь, что говоришь?
— Понимаю. На этой машине из правой группы баков выработка идет всегда быстрее, я это давно заметил… И еще…
— Миша, — болезненно морщится второй пилот, — прежде чем дело дойдет до керосина, нас эти два добрых молодца трижды пристрелят.
— Ну да? — говорит Миша недоверчиво.
— Да.
— И кто поведет машину? Господь Бог? А кто ее сажать будет?
— Миша, вон туда взгляни, — кивает Гена на пол, где лежит тело штурмана.
Тот смотрит.
— Вот это… — тянет он.
— …гадство, — подсказывает ему Гена. — Самое настоящее, Миша. Первостатейное.
Их стражи в разговор не вмешиваются. Они сидят по обе стороны от пленников и смотрят перед собой отсутствующими взглядами. Может, получили такое указание, а может, разговор их действительно не интересует. Дело, в которое он ввязались, дает им немало пищи для собственных размышлений.
Минин звеняще думает: о том, что руки у меня свободны, ни один из них не догадывается. Если въехать в горло кулаком вот этому шибздику, он и опомниться не успеет, как оружие окажется в моих руках.
Да, но…
Вот именно — но. Усатый-то мгновенно всадит в тебя всю обойму, а в ней не меньше тридцати патронов. Хватит и на тебя, и на механика. Как говорит Миша: гадство. И командира никак не предупредишь…
— Такого со мной еще ни разу в жизни не делалось, — сокрушенно говорит Бурлаков.
— Неужели? — не верит ему Гена.
— Да.
Миша опускает голову.
— Была б здесь Верка… — бормочет он.
— Кто это? — спрашивает Гена.
— Моя жена.
— Она всегда знает, что делать?