Воробьиная ночь
Шрифт:
Испросить все-таки хотя бы бортмеханика? Ведь разрешат, куда уж тут деваться… И сразу же между чеченцем и тобой взрастет ничем не пробиваемая стена. Ты ничего не сможешь предпринять. Ничего, даже если представится такой случай.
Он делает еще одну попытку.
— Впереди перед нами — мощный грозовой фронт, — говорит он Аслану. — Без штурмана и его расчетов нам его не преодолеть. Если вы хотите жить, я советовал бы сесть в любом ближайшем аэропорту.
Тот поднимает отяжелевший взгляд.
— Если вы хотите жить, то вы его преодолеете, — говорит он жестко. Потом: —
Но и слева, сзади, медленно вплывает в сектор обзора серый конус с длинным, как у меч-рыбы, копьем.
17
Ничего не скажешь — внушает. Почетный эскорт. Это были новейшие истребители со стреловидными крыльями, вытянутыми тонкими фюзеляжами — стремительные и хищные. Останин смотрит сначала на одну машину, потом переводит взгляд на другую. Королевское сопровождение для убогого и тихоходного по сравнению с ними Ан-26. Впрочем, ничего удивительного — самые убогие короли всегда имели самую пышную свиту.
До истребителя, который идет слева от него, — рукой подать, метров сто-сто пятьдесят. Сквозь остекление кабины отчетливо виден шлем летчика; хоть и смутно, Останин даже различает его лицо. Высотный костюм пилота напоминает костюм космонавта или еще романтичней — марсианина. И, естественно, Останин сейчас предпочел бы иметь дело с марсианином, а не с дорогим земным соотечественником. Но друзей, как известно, не выбирают. Или врагов, которые всегда так кстати и ко времени навязываются в друзья?
Повернув голову в сторону Ан-26, марсианин, судя по всему, внимательно рассматривает самолет и самого Останина. Потом в наушниках раздается совершенно четкий и очень близкий голос:
— Борт 26678, вы меня наблюдаете?
Наблюдаю, наблюдаю. Еще бы не наблюдать, если ты бревном в глаз ко мне залез.
— Борт 26678, вы меня слышите? Ответьте.
— Отвечу, когда замечу, — бурчит про себя командир. Потом нажимает кнопку внутренней связи и почти не разлепляя губ приказывает Аслану: — Сорвите с меня наушники.
— Что-о? — изумляется тот.
— Делайте, что вам говорят! Да пушку свою приподнимите, чтоб заметили.
Приперлись избавители, думает Останин со злостью. Что, может, вы у меня с борта этих приятелей снимете? Валяйте, буду признателен. Вот уж действительно — заставь дурака Богу молиться…
Аслан склоняется на своем сиденье, протягивает левую руку и сдергивает с головы командира наушники. Правую с пистолетом он приподнимает над головой.
— Ткните меня в висок. Да хоть не выстрелите сду…
Аслан выполняет его распоряжение. Останин переключает радиостанцию на частоту военных и говорит Аслану:
— Передавайте мне слово в слово, о чем они будут говорить.
— Есть, — отвечает тот, хотя и видно, что в действиях командира он абсолютно ничего не понимает. Лицо у него бледное и напряженное, над переносьем прорезается глубокая вертикальная морщина, взгляд непреклонный. Такие люди не в последний момент принимают решения, в последний момент они их лишь выполняют.
Так, сейчас у них начнется толковище, думает Останин, косясь на пилота в соседнем самолете.
В любом случае минут десять я выигрываю, а то и больше.
Рядом с крыльями проносятся бывшие балеринки и снегурочки, выросшие до размеров белых башен. Некоторые из них оказываются прямо по курсу, и самолет прошивает их в мгновение ока. Свет-тень-свет… Внизу облачность исчезла, иногда появляются зеленые квадраты насаждений, но в основном — рыжеватая степь или отливающая желтизной песков пустыня.
— Аист — База-один, цель обнаружена, блокирована, — дублирует Аслан. — На запросы не отвечает. Визуально: командир самолета без наушников, бортмеханика и второго пилота нет, на месте второго пилота вооруженный пистолетом террорист.
«Цель, — бормочет про себя Останин. — Быстро же у вас объекты в цели превращаются…»
— Высота, скорость, курс цели?
— Пять четыреста, четыреста пятьдесят, двести тридцать.
— Сопровождайте. Ждите.
— Сопровождать, ждать.
Белые птицы с серыми клювами висят в воздухе по обе стороны от Останина, словно привязанные. Ни на метр влево, ни на метр вправо, вперед или назад. Идут, как по струнке. Идиллически-мирная картинка, и стороннему зрителю, если ее кто видит, она наверняка должна нравиться. И переговоры, как между далекими собеседниками, так и внутри кабины, совершенно мирные. Обыденные. Деловые.
— У вас есть какое-нибудь решение, командир?
Останин поворачивает голову к Аслану. Первый шок у того, по всей видимости, прошел, и лицо его сейчас абсолютно бесстрастно.
— Нет у меня никаких решений.
— Но что-то вы можете предложить?
— А вы?
Аслан долго молчит. Потом отворачивается.
— Продолжайте следовать с этим же курсом.
Ну, мать твою… Соломон!
Командир тоже отворачивает голову, плотнее устраивается в кресле и смотрит перед собой немигающим взглядом. Положеньице. Как бы выходил из него его дядюшка Кастусь Грабарь, если бы влип вот в такую историю? Но тот ведь хоть знал, где свои, где чужие. А тут весь мир против тебя. Черта он знал, и черта он вышел. Выпрыгнул из огня да в полымя. То же и с тобой повторяется. Родовая отметина, что ли? Не убьют, так посадят… И как же огорчатся все подонки мира, если именно он окажется не на высоте. Ведь сами-то они такие порядочные и благородные, что куда там… за чужими спинами.
Не злись, приятель. В твоем положении это тебе не по карману. И заботы о чести оставь другим. Вот твои заботы…
Черно-синяя стена вырастает по курсу, охватывая весь горизонт дугообразной лентой. Она еще далеко, но и отсюда он различает беспрерывно вспыхивающие в ней огненные сполохи.
Останин придвигается к тубусу локатора и долго всматривается в прорисовывающуюся вслед за бегущей линией развертки безрадостную картину. Потом снова устремляет неподвижный взгляд прямо перед собой. Сердце его на какое-то мгновение болезненно сдваивает.