Ворон
Шрифт:
Вновь засвистели кнуты; вновь рабынь кололи остриями клинков — и не потому потому, что они медленно работали, а потому, что так было положено. Их заставляли выбирать среди развалин не до конца прогоревшие доски. Они стали ползать у груды в которой прятался Хэм и все остальные. Видно было, как одна девушка, совсем еще молоденькая, отступилась, вывихнула ногу, и, чтобы не закричать, прикусила нижнюю губу. Все-таки она остановилась за несколько мгновений, и тут же получила такой удар кнутом, что вся ее спина рассеклась глубоким — быть может, и до кости, кровоточащим шрамом.
И вот в центре площади была сложена груда из деревяшек, к ней поднесен факел. Однако, костер из отсыревших дров не спешил разгораться и потребовалось несколько минут, прежде чем языки его, все-таки, лениво поползли вверх, и, наконец, взвились вверх на несколько метров.
Тут из толпы мужчин, выступил один — с очень широкой грудью, и маленькими ножками; он заговорил тонким и медленным голосом:
— Позвольте мне их сжечь! Ради закона! Ради славы! Ради чести! — похоже, он сам не понимал, зачем эти слова говорит, однако, они ему казались торжественными, и он был горд, от того, что их говорит.
— Да честь же тебе и хвала! — завопил щуплый человечек. — Ну, возьми — сожги! Прославься! — и он торжественно передал ему кошек.
Этот человек, подошел переваливаясь на своих маленьких ножках к пламени, протянул к нему двух кошек. Однако, каждая из них вывернулась — расцарапала ему руки — такого он не ожидал; вскрикнул — выпустил кошек — те бросились во тьму, да и след их простыл…
— Что случилось?! Что случилось?! — раздался тупой голос.
— Этот болван упустил вражьих лазутчиков! — завопил «щуплый».
— Сжечь его!
Маленькие ножки подогнулись и грузное тело повалилось на мостовую, раздался горький плач. «Щуплый» продолжал визжать:
— Они уже умчались за Врагом! Это лес нас позвал — мы все должны идти к нему! Мы будем спасены! Но у нас осталось мало времени!
Этот голос, поспешил подхватить мокнущий под дождем властитель этих безумцев:
— …Все к лесу! Все-все! Все к лесу! Все будут спасены! Все к лесу! — он, вдруг, погрузился в такой восторг, что уж не мог остановиться, и повторил это: «Все к лесу!», до тех пор, пока у него не заложило в горле, пока он не стал задыхаться…
За него закончил «речь» визглявый человечек:
— Пойдут все, в том числе, и рабыни! Вы… то есть — мы уже никогда не вернемся сюда, мы будем жить, в великих корнях, и стволах; рабыни будут прислуживать нам! Вперед же! Впе-е-е-е-р-р-е-е-ед!
Хэм зажал уши, и локтем задел какую-то доску — она переломилась, что повлекло обвал: обугленные бревна загрохотали по мостовой; часть постройки осела и выпустила облако холодного пепла.
Вновь визг:
— Да — это Враги! Но не бойтесь: если мы сейчас же пойдем к лесу, то будем спасены! Как только мы ступим под великие своды — никто нас не достанет!
На этот раз впереди понесли создание с тупым голосом, за ним — пошли мужчины; ну а сзади, прикрывая их от «врагов», шли женщины…
Догорал, шипел под дождем костер — вот как-то резко оборвался, и на его месте осталась груда, испускающих пар, углей.
Все выбрались
— Ну, Хэм, знаешь ли… Из-за тебя нас всех едва не раздавило.
— А я думал, что еще немного и ума сойду. Это ж надо такое придумать — это ж похлеще орков! Бывают безумные, но те то безумные порознь, а эти все вместе собрались, напридумывали каких-то законов, вот и живут по ним радуются!.. Бр-рр! — он помотал головою и поднял ее навстречу дождю. Уже значительно тише и спокойнее пробормотал. — Безумие то какое…ть.
— Понимаете теперь?.. — заплакала девочка, которая стояла на мостовой — в глазах ее блистали слезы.
— Да… — тихо произнес Эллиор.
— Ничего то вы не понимаете! — с жаром воскликнула она. — Мне десять лет, и я должна была быть такой же тупой, как моя мамаша, как все эти, на которых вы тут нагляделись!.. А почему же я такой не была?! Почему? Меня, думаете, учил кто-нибудь?! Да — никто меня не учил…
Тут она зарыдала — эльф сделал было плавный шаг к ней навстречу, однако, она отстранилась; воскликнула:
— Нет — подождите! Я еще не досказала! Дайте доскажу, а потом и лезьте со своими утешеньями! Думаете, мне легко было?! Да я… Знали бы вы, сколько раз я плакала; знали бы вы, как ненавидела я всех их!.. Все видели?! Все ли поняли теперь?..
Эллиор все-таки опустился перед ней на колени, но девочка отступила еще на шаг:
— …Один раз я случайно обмолвилась… Меня чуть на костре, как ведьму, не сожгли! Вмешался мой папаша — выкупил! Потом целый месяц я должна была по двадцать часов на дню работать! Я чуть не умерла тогда, но все, и мамаша моя — все хвалили благость моего папаши, ну а в меня — плевали! Понимаете ли теперь, отчего я так в лес стремилась?! Я думала — там нет такого, там спокойно, а там… там тоже безумие…
Эллиор стоял перед ней на коленях и, глядя прямо в глаза, говорил:
— У тебя чистое сердца, но, ты все-таки доверилась одной из ваших легенд — мол лес это благость. Благость то благость — только не этот. Этот лес околдовал вас, заманивал жертвы…
— Да, да. — кивнул Мьер. — Вы тут плодились, с ума сходили; а он рост да рос, вами подкармливался…
И вновь говорил Эллиор:
— Но пойдем с нами, и ты увидишь, что есть такая жизнь, о которой ты мечтала. Ведь, не даром же ты стремилась вырваться — ведь, значит, чувствовала, что есть иная, истинная жизнь. И я говорю тебе: есть такая жизнь! Пойдем с нами, и ты сама все увидишь. Веришь ли?..
Она кивнула и тихо молвила:
— Да, верю.
— Хорошо! — громко выкрикнул Хэм. — Тогда скорее идем за караваном — а то мы уже сколько часов потеряли!.. И не говорите ничего про сон — вовсе я не хочу спать! — тут он прикусил губы, так-как рвался зевок, и, вообще — глаза слипались.
Эллиор достал флягу, и, как открыл ее, так сразу на площади стало как-то и уютнее, и светлее. Он дал отпить сначала девочке, потом хоббиту, Ячуку, Мьеру, и сам сделал последний маленький глоток. Фляга опустела, однако все почувствовали такой приток сил будто хорошо выспались, а потом — крепко позавтракали. Хэм даже заявил: