Ворон
Шрифт:
— Нет, подожди, не уходи! — выкрикнул Альфонсо.
— Если до конца праздника, ты найдешь способ, как избавиться от этого старика Гэллиоса — это будет первый твой шаг навстречу мне.
Черное око закрылось, плотный багрянец распушился в розовые стяги; и теперь услышал Альфонсо голос Гэллиоса — незнакомые Альфонсо величавые слова, лились единым, торжественным потоком.
Юноша в гневе обернулся, и тут увидел, что туман рассеивается — рядом стояла Сэла, говорила ему что-то. Вот подошел Гэллос, молвил:
— Это
Альфонсо хотел было что-то сказать, да сдержался, опасаясь, что Гэллиос прочтет его мысли.
Для Нуменорцев, которые стояли в янтарном павильоне, стена «розового киселя» не багровела — она дошла до огражденья и там без следа рассыпалась. Негромкие голоса недолго обсуждали это явление, а находившийся рядом с королем писчий записал в свиток, куда он записывал все происшествия этого дня — потом этому свитку, рядом с грудами иных, долгие годы суждено было пылиться в королевском архиве — до тех пор, пока их не поглотило море…
Поднялся император, поднялась свита. Навстречу, с вершины, дул свежий ветер, однако, он не мешал идти; он обвивал прохладою, и делал воздух совсем легким. Идущие не чувствовали ни тел своих, ни одеяний.
К девяти часам, огромный златистый, совсем не жаркий диск Солнца оказался по правую сторону от них — и, казалось, стоит только руку протянуть и возьмешь это, дающее всему жизнь светило.
Рядом с Альфонсо шел Тьеро и говорил:
— Я же вижу, что ты что-то задумал. Меня-то не обманешь. Так друг ты мне или не друг — давай-ка рассказывай! На тебе же лица нет!
Да — Тьеро был лучшим другом Альфонсо, однако, даже и ему он не хотел теперь ничего рассказывать. Он пробормотал что-то про плохое самочувствие, потом с ненавистью взглянул на Гэллиоса — старец, кажется, не смотрел больше на него; но, по залегшим на лбу его морщинкам, ясно было, что он размышляет — и размышляет несомненно о нем.
В это время раздался голос матушки его, которую шагах в десяти пред Альфонсо нес на палантине Рэрос и его один слуга:
— Альфонсо, подойди ко мне, и к своим братьям…
Альфонсо подбежал, и, опустивши голову, не желая ничего вокруг видеть, ожидая только, когда произойдет новая встреча, попытался было считать ступени, да быстро сбился со счета, споткнулся и едва не упал.
Теперь мать спрашивала, в чем причина его волнений, и Альфонсо едва сдерживался, чтобы не сказать что-нибудь грубое, ибо его уже томила вся эта процессия; все это продвижение ясного, доброго — он жаждал видеть родину своих предков, он Жаждал идти впереди армий — темные очи страстно пылали.
Но вот вновь в сгущающемся златистом сумраке зазвучал голос его матери… а сколько в этом голосе было спокойной силы!.. Альфонсо тут волей-неволей прислушался:
— Сын мой, чтобы не печалило тебя — посмотри кругом — посмотри только на этот вечер, и ты поймешь, что тревога
Альфонсо встряхнул головой, огляделся. С этой высоты, никем немереной, виден был не только весь Нуменор, не только вольный простор моря за ним, но и на горизонте, на фоне темно-златистого, коснувшегося вод диска, видна была далекая-далекая земля…
А великая облачная гора, покатые склоны которой видели они днем, теперь, как занавес расступилась пред уходящем Солнцем — и зачаровывала мысль, что эти величественные склоны видят и Валинор. Посмотрел Альфонсо вверх, а там небо было чистым, бархатно глубоко голубым, и там ясным и покойным святочем горела одна звезда, но Альфонсо знал, что за этой первой звездой, придут и иные, усеют все ясное небо, и будут радовать глаз всем новыми и новыми россыпями, пока не протянется чрез всю бездну, бессчетно пыльчатый Млечный путь.
Альфонсо чувствовал, что весь этот простор, начиная от матери, от Сэлы, от Тьеро, и дальше, по склонам — все эти люди Любят его. В душе огнистый буран взвился, и его даже передернуло от силы этого рывка — он уже устремлял взор на Запад, на Валинор — туда он Жаждал мгновенно перебросится, познать его, создать еще лучший Валинор. Но и там тесно взору его стало — взор метнулся в голубизну неба, жадно выискивая новые звезды, и жаждя каждую из них возлюбить, а потом создать свое звездное небо, более прекрасное нежели это, но и там не останавливаться… Он Любил…
— Сынок, очи твои так пылают, но посмотри же на братьев своих…
Взор Альфонсо метнулся из небес в палантин, где в люльке, пристроенной у коленей матери, лежали три его братика. Они проснулись, но не плакали, не смеялись — широко раскрыв красивые младенческие очи, любовались они звездным небом. И Альфонсо понял, что они это небо чувствуют не как он — пламенно, а как-то по своему и, ведь, понимают это небо, и понимают так, как Альфонсо уже не мог. И, глядя в эти спокойные очи — Альфонсо сам успокоился. И из очей его уже не пламень страстный лился, но тихий свет. И вот он наклонился, поцеловал каждого в лоб.
Вот так: только несколько мгновений назад и звездная сфера была тесна для его духа, и вот он уже успокоенный смотрит на своих братиков; нежно любит их и ничего ему, кажется, больше и не надо. Он повторял их имена, которые выбрали заранее, но которые, по обычаю, должны были дать только в храме Иллуватора:
— Вэллиат, Вэлломир, Вэллас…
Матушка негромко говорила:
— Ты хоть и называешь их по именам, а кто из них Вэллиат, кто Вэлломир, а кто Вэллос — различу только я, мать. Но вот смотри — у Вэллиата на шейке родимое пятнышко, у Вэлломира более широкие, чем у иных ноздри — видно, природа в нем орлиная, ну а Вэллас — посмотри — уголочки губ у него все время чуть-чуть повернуты вверх — и, видно, будет он веселым и счастливым.