Ворон
Шрифт:
— Хорошо… — улыбнулся более сдержанный Тьеро. — Но так, ведь, ничего еще не решено.
— Все уже решено! Я уверен, что мы не оставим Среднеземье. Я знаю, что мой отец на совете будет настаивать на походе, а все потому, что он любит Среднеземье. Ведь, моя мать оттуда родом.
— Ну, хорошо, хорошо — только не будем торопить события. Поживем, посмотрим….
— Все уже решено, друг мой!.. О, как будут бежать орки! Сегодня великий праздник!
В последний день июля, в Нуменоре издавна был заведен праздник Всходов.
Каждый раз, в этот день, король Нуменора, его супруга; их свита, все придворные, горожане, и, так же, пришедшие со всех окраин этой земли крестьяне, восходили на вершину Менельтармы, где высился единственный во всем Нуменоре храм — храм Иллуватора. Говорили, что в строительстве его древним зодчим помогали сами Валары — хотя точный подтверждений тому не был. Как бы то ни было, но те, кто его видели, утверждали, что нет нигде на свете ничего более прекрасного ни из созданного человеком, ни самою природой.
Как бы то ни было — в девять часов утра процессия начинала восхождение по западному склону. Даже для выносливых нуменорцев по дороге требовалось хотя бы две остановки — они и были предусмотрены на укрытых площадках, где можно было перекусить, посидеть, полюбоваться… Остановки, каждая занимала не более получаса — все остальное время, шли по мраморным ступеням — процессия достигала вершины в одиннадцать часов вечера, а в полночь — король приносил дары Нуменорской земли в Свет (об этом еще будет сказано дальше).
Затем, процессия, во главе с правителем, начинала спуск по восточному склону — возвращалась в город уже на следующий день, ближе к вечеру. Устраивали трехдневный пир для всех.
Просторный парк, который густо-зелеными волнами подбирался ко дворцу Нуменорских королей, гудел как растревоженный улей.
На главной аллее выстраивалась торжественная процессия в которой к ясным ликам придворных вельмож и дам примыкали наряды столь роскошные, что каждый из них достоин описания на нескольких страницах — но, так как вельмож и дам было там несколько сотен, да подходили все новые и новые — достаточно будет сказать, что такого многообразия ясных цветов, можно было встретить разве что на Нуменорских лугах, да в весеннюю пору, когда сотни разных цветов пытаются перещеголять друг друга перед Солнцем, каждый украшает свои лепестки, как может и от этого они восхитительно прекрасны — только вот Солнцу нет до того дела — оно дарит свою силу всем без различия…
Ну, а на маленьких аллеях было не столь оживленно — разве что пробежит, шурша платьем, какая-нибудь дама, пройдет вельможа, да с таким-то гордым, напыщенным, воинственным видом, будто он никто иной, как воитель Тулкас, пред которым разбегались когда-то самые опасные из тварей Моргота.
По одной из таких пустынных аллей стремительно, с пылающими страстью очами, шел Альфонсо — взгляд юноши впивался в проходящих дам, он то ждал встречи
И вот он услышал милый ее голос — он летел со стороны, оттуда, где среди кустов виднелась полянка. Альфонсо бросился было туда, хотел уж и имя выкрикнуть, как и замер, с ужасом вслушиваясь в слова, которыми потчевала она кого-то:
— Милый, милый мой! Какой же ты красивый и статный. Нет, нет — никогда я не встречала создание более прекрасное, нежели ты. Кажется, Иллуватор влил свою благость в каждую твою черточку. Ах ты, милый мой…
Тут раздался счастливый мужской смех, а возлюбленная Альфонсо все приговаривала:
— Милый, милый мой.
Альфонсо побледнел, дыхание его стало еще более частым, нежели раньше; в груди неудержимым колючим комом возрастала боль.
Вот шепотом повторил он имя возлюбленной своей: Благодушное настроение Альфонсо разрушилось — каждое новое слово Сэлы (так ее звали) было для него, точно удар стенобитного орудия.
«Да как же она смеет, после всех признаний… да как же тот неизвестный смеет становится на нашем пути?!» — все это как то разом взвилось в нем, а он, чувствуя безграничную ненависть к тому, который так счастливо смеется в объятиях Сэлы — вырвался на поляну. Он намеривался тут же вызвать на дуэль похитителя его сокровища, и тут же, на глазах у Сэлы, и завершить все.
Разъяренный взгляд метнулся, выискивая противника. Да вот он — стоит, самодовольный, со счастливым лицом — конечно Альфонсо знал его — это был один из виднейших кавалеров и его приятель.
Но теперь, от гнева, Альфонсо даже и имя его позабыл, он выкрикивал:
— Ты… мерзавец! Похититель! Я бросаю тебе вызов, ты гнусная тварь!
Лицо приятеля — этого известного воителя — еще продолжало улыбаться — он увидел Альфонсо, был рад этой встрече, и не хотел верить, что слышал эти оскорбления. Улыбка его даже стала шире и он молвил:
— Альфонсо…
Сын адмирала с лицом, которое все больше искажала ярость, выкрикивал:
— Ты принимаешь мой вызов, или, быть может, прирезать тебя, как бандита?! А?! Ну — доставай свой клинок!.. Мерзавец!
И с этим криком он выхватил клинок; рассек им, старательно заточенным, воздух — от этого смертоносного свиста, спорхнули с густых ветвей, мирно до того ворковавшие птицы, а со стороны раздался еще выкрик Сэлвы:
— Альфонсо, да что с тобой!
Юноша презрительно скривил губы, несколько раз рассек клинком воздух, чувствуя себя правым и оскорбленным, выкрикивал:
— Ну же… Мерзавец!.. Давай скорее — не медли же!
Улыбка на лице приятеля исчезла — теперь пред Альфонсо стоял суровый, статный воин, изучающий глазами своего противника.
— Ты нанес мне оскорбленье! Да — я принимаю твой вызов! Да — после того, что я услышал, мы будем драться, но не здесь, и не сейчас, конечно…
— А я говорю: здесь и сейчас! — запальчиво выкрикнул Альфонсо — он стал наступать на Бэриона (так его звали), вертя клинком.
Тот оставался на месте, положил руку на эфес: