Вороны
Шрифт:
Этим утром Дима приводил себя в порядок с таким усилием, будто ему на хребет водрузили три мешка картошки. Он не знал, почему, но его рука сама снова потянулась к комком сваленной вчерашне-позавчерашней одежде и только приказом, лениво отданным самому себе, ему удалось изменить направление и взять из шкафа чистые рубашку и джинсы.
Будучи обладая долей здравого нарциссизма в характере, сегодня – да и вообще последние несколько дней – Дима не нравился себе в зеркале, поэтому перед тем, как отправиться домой к родителям, кое-как взлохматил свою чёрную шевелюру и посчитал, что хуже уже не будет.
В родительском доме за ужином, Игорь Евгеньевич – отец Димы –
– Ты уже два месяца как живешь один, Дмитрий. Расскажи, как у тебя идут дела.
Разговаривать, если честно, не хотелось, но это было бы как-то не по-светски.
– Ну, на днях я снял одну короткометражку для знакомых из ВГИ…
– Центральный банк повысил ключевую ставку! – Отец выкрикнул, не отрываясь от газеты. Причём с такой интонацией, будто ранее не задавал вопрос и не интересовался у сына его жизнью.
Центральный банк, значит. Ага. Ясно.
Дима уныло продолжил ковырять кусок говядины.
– Сегодня я лично познакомлю тебя с нашими спонсорами. Я уверен, ты сможешь произвести должное впечатление.
– Как скажешь, – Дима чуть было не ляпнул «whatever», что звучало бы несколько саркастически, учитывая димино явное нежелание переться на какую-то конференцию предпринимателей.
– Мы с твоей мамой думаем, что месяцок-другой – и ты оставишь свою блажь касательно этой работы в кофейне, – продолжил отец, однако теперь он смотрел точно на Диму через свои прямоугольные очки. Дима терпеть не мог этот ожидающий от него чего-то взгляд, будто он задолжал всему миру и всем, кроме самого себя.
Диме нечего было ответить, потому что он давно утерял способность разговаривать с родителями, используя аргументы в свою защиту – аргументы просто-напросто бесполезны в этом вечном противостоянии поколений, которое сложилось в их семье.
– Мы с папой хотим дать тебе время на осознание приоритетов, – в разговор вступила его мать, мягко и, избегая острых «углов», сглаживая высказывание мужа. – Ты уже выбрал, куда будешь поступать в следующем году? По-моему, в прошлый раз мы остановились на экономическом.
– Это вы на нем остановились.
– Ты не будешь вечно носиться с камерой, снимая сомнительного смысла молодежные ролики, – отец встрял как всегда безапелляционно. – Мы уже сто раз ссорились из-за этого. Давай не начинать снова. В конце концов, спустя лет пять-десять ты осознаешь, что мы повели тебя по верному пути. Лена, думаю, ты тоже согласна.
– Абсолютно, – подтвердила мать. Впрочем, она всегда была солидарна с мнением супруга.
Это какая-то ирония – некогда молодая с интересом к политике и экономике пара встретилась и связала свою жизнь узами брака для того, чтобы родить совершенно индифферентного к финансовому рынку ребенка. Если раньше Диме было все равно на эту сферу, то сейчас его равнодушие тем более возросло в геометрической прогрессии. Смешно то, что родители до сих пор думали, что их сын продолжает ходить к репетитору по макроэкономике: Дима уже месяц как его не посещал и малодушно радовался, что мать и отец настолько свято уверены в правильности его выбора, что даже не подумали проверять, ходит ли он до сих пор к репетитору или нет.
Дима еще не учился в вузе. После окончания школы он взял время на то, чтобы понять, кто он и что из себя представляет, но, если честно, он до сих пор не понял. У него было увлечение – иногда любил носиться с камерой и снимать разномастные видео, которых у него скопилось уже около пятидесяти в его скромной коллекции. Ему нравилось
Вечером конференция длилась мучительно долго. Сначала организаторы говорили со сцены мотивационные речи для обладателей молодого бизнеса, потом все умудренные опытом желающие тоже поднимались на «помост» и вещали о важности самоподдержки на начальном пути к дороге успеха. Все их фразы по смыслу были похожи на знаменитую работу Наполеона Хилла[1], которую Дима прочел еще в семнадцатилетнем возрасте, когда действительно думал, что его судьба – стать банкиром. Благо, он вовремя одумался.
С деньгами у Димы были ровные, нейтральные отношения. Когда он переехал в отдельную квартиру, родители отслюнили ему кругленькую сумму. Дима не радовался, что с такими суммами может легко пробить финансовый потолок, который не могли пробить среднестатистические люди, но и не огорчался при осознании, что деньги рано или поздно закончатся. К тому же он работал, поэтому о своем финансовом состоянии он не беспокоился, считая, что деньги нужны только для того, чтобы о них не думать.
После конференции состоялся банкет. Дима ощущал себя совершенно чужим среди всех этих людей. Он просто не вписывался в их круг, и это заставляло в его груди подниматься что-то протестующее и революционное. Оно лишь просыпалось ото сна, но вот-вот было готово вырваться. Дима терпел стоически, но не знал, насколько его хватит, и что будет, если этот внутренний протест дойдет до пика.
Во время конференции он вынужден был хлопать, во время банкета – держаться близ родителей и, улыбаясь, поддерживать разговор с их знакомыми, которые периодически встревали в их узкий круг с беседами о бизнесе и прочем. Если начистоту, то это сосало всю его энергию, которой итак было мало в последнее время. Дима чувствовал себя тряпкой, досуха выжатой сильными руками. Он мечтал только о том, чтобы этот вечер быстрее закончился.
Несмотря на его отношение к мероприятию, сам банкет проводился в личном пентхаусе организатора и имел довольно-таки приличный вид: из окон открывался панорамный вид на центр Москвы, людей окружал роскошный интерьер в стиле модерна, а на столе стояли вызывающие обильное слюноотделение закуски. Приглашенный бармен наливал разные коктейли, поэтому гости были довольны вдвойне, если не втройне. Дима заметил, что держащие в руке бокал со спиртным выглядели более солидно, нежели те, которые просто коротали время за разговорами, словно шампанское и вино давали плюс десять очков к непринужденной привлекательности. Дима тоже взял себе шампанского, но он единственный являлся исключением и выглядел неловко, прибавляя своему потерянному образу еще больше неуверенности.
«Боже, чего они уставились?», – Дима краснел и бледнел, когда ловил на себе чей-то заинтересованный взгляд, и не мог избавиться от мысли, что все почему-то обсуждают его в своей привилегированной компании. Ему казалось, что все видят, какой он – фальшиво улыбающийся, неловко переминающийся с ноги на ногу и думающий о том, что само пребывание здесь ему ненавистно. Ранее он не наблюдал за собой этих навязчивых мыслей, но теперь они заполонили его голову, да так, что фильтр мнительности заставлял его видеть какой-то заговор в каждом обращенном к нему взгляде.