Вороны
Шрифт:
Раньше он получал особый кайф, когда люди смотрели на его яркую, выразительную внешность. Видимо, это время прошло.
Вечер закончился около десяти. Единственное, что хотел Дима – это завалиться в кровать и забыться, однако дома его ждали.
Следующий день – а именно день субботы – он встретил не один, что вполне закономерно – с пятницы на субботу обычно к нему приходила девушка, они перебрасывались парой слов, занимались сексом и благополучно – под ее лепетание о ее последних бьюти-съемках – засыпали.
Проснувшись, Дима оценил обстановку и совершенно без удивления обнаружил на себе
– Ди-и-им, – сладко протянула она, для полноты картины притираясь к его боку ближе.
Дима вздохнул.
– Сейчас переведу.
В его щеку прилетел крепкий льстивый поцелуй.
– Ты лучший.
– На что в этот раз? – вопрос был задан чисто для того, чтобы размять немного онемевшие после сна губы.
– На маникюр, – невинно отозвалась Алиса. – Сегодня же второй понедельник месяца, забыл?
Он и вправду забыл о ее девичьих ритуалах. Их отношениям скоро полгода, а он постоянно забывал, что у Алисы по два раза на неделе всякие «ритуалы». Может, он и правда уделял ей мало внимания?
Открыв банковское приложение на телефоне, Дима беспрепятственно отыскал Алису в числе первых по переводам и отправил ей кругленькую сумму.
– Когда ты присоединишься ко мне на съемках? – тем временем продолжала ворковать Алиса. – Фотограф согласен поснимать тебя даже отдельно. Дим, ты вообще слышишь?
– А. Что?
– Фотограф, – с нажимом повторила Алиса, – согласен поснимать тебя. Говорит, у тебя фактурное лицо. Правда я не знаю, что это значит. Короче, – капризно выдохнула она. – Не понимаю, почему ты постоянно отказываешься. С твоей внешностью можно сразу на обложку.
Алиса и многие другие люди постоянно говорили, что его черты лица – особенно скулы и губы – были даны ему свыше. Он выглядел, как греческое божество или как ювелирная работа талантливого скульптора: тонкие, словно выточенные черты, густые короткие волосы, высокая худая фигура. Словом, едва ли не образец золотого сечения.
Дима молчал в ответ. Он не хотел подаваться в моделинг. Если честно, в последнее время он не хотел ничего. Ни-че-го.
Ладно, он кривил душой – на данный момент он маниакально желал только кофе и сигарету.
Вообще это утро началось как-то не так. После ухода Алисы он продолжил лежать в кровати и начал ощущать, что совсем не хочет из нее вылезать. Какая-то эфемерная мощная сила заставляла его оставаться неподвижным, будто непомерный груз придавил его к земле, как букашку. При этом он не мог сосредоточиться на чем-то одном, мысли в голове были спутанными, вязкими, молниеносными, и это не «ненавязчивая мыслемешалка», которую он любил, а нечто более сложное и даже несколько болезненное, словно мозги криво перепрошили красными запутанными нитками, оставляя небрежные стежки. Он пролежал так половину дня, после чего заставил себя встать: сначала свесил одну ногу, затем вторую. Как только он ощутил под голыми стопами пол, организм словно дал команду «ОТСТАВИТЬ!», да так ощутимо, что Диме подурнело. Подушка манила его, как не манила со времен школы, когда он категорически отказывался вставать с нагретого местечка. Тем не менее, Дима встал и с мизерной долей облегчения
Подобное мероприятие проводилось один раз в две недели, и Дима являлся постоянным участником. Его спортивная Honda не раз пересекала финишную черту в тройке лидеров. К своему мотоциклу он относился как к детищу, сдувал с него пылинки до тех пор, пока однажды – а если точнее, недавно – не понял, что ему, в общем-то, все равно, потому что Дима больше ловил кайф, не когда эффектно садился на него, хвастаясь новенькой маркой, а когда мчался во весь опор, встречая лицом летний вечерний ветер, который хоть и врезался в и без того сухую кожу лица, но являлся во всех смыслах глотком свежего воздуха.
Родители не знали о его маленькой слабости к гонкам. Дима не скрывал этого, но и не спешил говорить им. Иногда он жалел, что был единственным ребенком в семье – порой ему отчаянно требовался младший брат, на которого бы пали все родительские нравоучения, сентенции и советы, которые обычно рождаются из глубины родительского сердца с целью «сделать как лучше». Узнай о гонках мама – она бы схватилась за голову, узнай отец – и он бы предоставил возможность выбирать самому, но прежде чем дождаться от него этой заветной фразы, предварительно можно услышать столько доводов «против», что этот выбор делать и не захочется.
Соня – его дражайшая подруга, положение взглядов на жизнь которой являлось центристским – ратовала за мир в любой семье. Она могла войти в положение каждой стороны, при возможности бы выслушала прения обоих оппонентов и вынесла бы вердикт, что все здесь в равной мере идиоты. И да – иногда она была настолько прямолинейной, что вполне могла бы сказать это вслух. Наверное, именно поэтому димины родители ее не любили. Да уж, Соня могла удивить окружающих вопреки расхожему мнению о блондинках.
Их общий друг Саша уже ждал Диму на мотокроссе, привалившись к своему старому Yamaha. Он как всегда был одет с иголочки: в кожаные штаны и кожаную ветровку, выглядя солидно, но это лишь визуально – Саша был таким человеком, который покупал вещи в не абы каких магазинах, и при этом способен был рассмеяться со слова «глиттер». Но не всегда. Лишь когда был в большой компании, перенимая общее настроение дурачества и некоторой присущей ему шалости.
Они с Димой пожали друг другу руки и коротко обнялись – с положенной резкостью и непременным хлопком по плечу один другого.
Сегодня на заезд приехало меньше человек, чем обычно. Наверное после инцидента на прошлой неделе, когда один из гонщиков потерял управление и при падении проехался лицом по земле, сильно содрав кожу. Почти в мясо. Врачи сказали, что гонщик чудом пережил болевой шок.
Диму с Сашей это особо не останавливало. Адреналин – вообще сильный наркотик, а наркоманы, как правило, не слезают с «иголки».
Саша был тем человеком, который единственный поддерживал Диму в «темных» делах. Он любил одну фразу из знаменитой в своё время песни: «Однажды ты оставишь этот мир позади, так что проживи жизнь, которую ты будешь помнить»[3] и использовал ее при каждом случае, когда нужно было на что-то решиться.