Вороны
Шрифт:
У Димы разум был воспалён, он лежал и мечтал умереть и вместе с тем боялся умереть внезапно, как ему чудилось. Его бросало из крайности в крайность.
Ведь раньше все же было нормально: он традиционно переругивался с родителями, встречался с девушкой, общался с друзьями, гулял до полуночи, получал удовольствие, снимая разные видео, разъезжал на мотоцикле по городу и спокойно ходил на работу. Куда все это делось – одному Богу известно.
Дима не мог найти причины, чтобы встать с кровати, также как он не находил смысл всем вещам, окружавшим его. Навязчивые мысли усилились: они как гаркающие вороны, своим скрипучим голосом долбящиеся о череп, и эти вороны были везде,
Мечась по кровати, Дима уголком разума осознал, что с миром снова сделалось что-то не то. Или с ним самим?.. И дело не в расплывчатом взгляде из-за обилия слез. Дело в той самой фоновой заслонке в мозгу, которая меняла восприятие мира настолько, что Диме казалось, что он отчужден от него и что реальность воспринималась не так как раньше, а словно со стороны.
Дима ударился головой в спинку кровати.
Не полегчало.
Он ударился еще раз, а потом еще и еще.
Дима взвыл. Должно же помочь хоть что-то, должен же быть выход из этого состояния. Он сжимал подушку в кулаках и прятал в ней красное от натуги слез лицо. Вороны в голове не утихали. Это был самый пик, и самое страшное заключалось в том, что Дима понятия не имел, что будет дальше. Он чувствовал, как душа, это маленькое светлое создание, данное каждому при рождении, воет и скребется, как она, по своей сути ранимая, словно терпит наносимые ей неизвестно кем или чем порезы. Порезы были тоненькие, но болящие так сильно, как не болит ни одна большая рана. Дима задохнулся этой болью и думал, что никогда уже не сделает спасительный вдох.
Он успокоился только через некоторое время и наконец провалился в сон. Пару раз Дима просыпался, за окном уже вовсю разгорался полдень, но бодрствование не могло просочиться в его вены как бывало раньше в погожие деньки, поэтому Дима проспал до трех часов дня и даже после этого ощутил себя разбитым. Говорят, сон лечит. Ничего подобного. Когда ты просыпаешься с мыслью о том, что не знаешь, что делать со своей жизнью, сон тут мало чем поможет.
Ирис забрался на кровать и потыкался мокрым носом в димину щеку. Если бы Ирис не попросил таким образом есть, Дима бы вряд ли поднялся, вряд ли сделал бы себе чашку кофе, вряд ли бы проверил все пропущенные звонки на телефоне.
Звонков от Алисы не было, хотя когда-то она буквально доставала его звонками, находя сто причин поговорить или что-то попросить.
В основном звонки были от матери и несколько смс от Саши – он срочно просил димину «Хонду», чтобы покрасоваться перед одной девушкой на первом свидании.
«Без проблем», – написал Дима в ответ. Ему, если честно, было по барабану.
Матери он позвонил немного позже, когда оклемался от отголосков вчерашней истерии.
– Дим, дорогой, ты не забыл, какой сегодня день?
– Какой?
– У папы юбилей. Сегодня будет ужин, придёт несколько важных гостей. Ты должен присутствовать.
Дима тупо уставился в стену, едва осознавая, что от него хотят. Он лишь вымученно спросил:
– Когда?
– В шесть часов. И давай без опозданий. Целую.
Когда она сбросила вызов, Дима запоздало ответил бесцветное «угум».
Прошло ещё несколько минут, прежде чем он понял – он по-прежнему воспринимал мир не как раньше. Словно само его сознание где-то далеко, в глубоком космосе, а глаза просто транслируют картинку с Земли. До жути странное ощущение.
Дима прекрасно помнил, что творится на подобных званых ужинах с
В основном приглашенные гости были приятными личностями, однако Дима не любил, когда с ним пытались поговорить, потому что почти у всех один разговор – деньги-бизнес-недвижимость, недвижимость-бизнес-деньги. Диму часто пытались вовлечь в подобные беседы, поэтому обычно он заранее готовил ответы на вопросы, которые гипотетически могут прозвучать в его сторону. Например, в прошлый раз, месяца три назад, у Димы спросили, какая самая важная инвестиция должна быть всегда в приоритете, а Дима незамедлительно сказал: «в себя, полагаю». Все это пройдено им уже по нескольку раз.
Дима с детства был приучен вести разного рода беседы – в такой уж семье он родился, однако это не означало, что ему это нравилось. Особенно сейчас. Дима был на грани того, чтобы позвонить матери и отказаться от застолья, однако, с другой же стороны, это был юбилей отца, нельзя пропускать такое событие.
Дима лениво собрался, надев свежий выглаженный твидовый костюм и подобрав под него лучшие туфли.
«Прежде всего люди смотрят на обувь, – прозвучало в его голове наставление отца. – Обувь – отражение твоего отношения к жизни, к себе и к окружающим».
Вложенные в него отцом «прописные истины» иногда одерживали над Димой верх.
Холодный ветер обычно щипал димино лицо. Он обожал нестись навстречу этому ветру, когда куртка нараспашку, шарф развивается где-то сзади, готовый слететь с шеи в любую секунду, а кроссовки словно даже не касаются земли.
Дима предвкушал встречу со своими школьными друзьями, ведь они планировали пойти на небольшой стадион во дворе, чтобы посоревноваться в беге на дистанцию. Он уже оделся и только коснулся ручки двери, как в коридор пришел отец, одетый как всегда строго и со вкусом.
– Ты куда? – спросил он.
– Гулять. Мы с ребятами собрались на стади…
– Погуляешь в следующий раз. Твой будущий репетитор назначил встречу из-за появившегося «окна», и он готов принять нас через сорок минут.
– Но я же обещал! – возмутился Дима.
– Не сегодня, – отец стоял на своем. – И переоденься. Где ты взял эти грязные кроссовки? Позорище.
Через пару часов, поднимаясь по лестнице роскошного ЖК, где жили родители, Дима перебирал в голове, кто ещё был приглашён. Геннадий Борисович, насколько он помнил, являлся завсегдатаем званных ужинов в семье Скобцовых. В целом, это был добрый дядюшка, которого Дима знал с детства, но он очень не любил, когда в пылу беседы все друг друга перебивали, оттого обычно он говорил громким басистым голосом, так, чтобы его было слышно даже в соседней комнате.